Несказанное, синее, нежное

Он не жалует черный цвет и не видит лирики в городе “Я тогда и не знал, что такое бартер” Заслуженный деятель искусств Беларуси Роберт Ландарский недавно отметил 75-летие. Но при этом не кажется человеком из другого поколения. О Советском Союзе говорит с уважением к истории, но без восторженного придыхания. Может и десяток ироничных историй вспомнить. В крайности не бросается, в общем. Чем вызывает искреннюю симпатию. — Однажды, — рассказывает, — направила меня Москва на пленэр своеобразный в Корею — “для работы и бесед с корейскими художниками”. Вызывают меня в горком партии (а тогда для таких поездок горком должен был дать рекомендацию) и говорят: на вас есть жалоба, так что не поедете. Ладно, отвечаю, не большая беда. Вот если б вы меня в Италию не пустили… В ответ слышу: да, вы действительно неблагонадежны: в социалистическую страну ехать не хотите, а хотите в капиталистическую. Улыбается. И признается, что горком старался помогать: с мастерскими, квартирами. И все же однажды слова одного чиновника обидели. Тот сказал: “Государству художники не нужны, но раз в капиталистическом мире есть, пусть и у нас будут”. Конечно, далеко не все так считали, иначе не было бы создано в СССР замечательной художественной школы. Поэтому Роберт Ефимович постарался тогда перевести этот разговор в шутку. А спустя некоторое время в капиталистическом мире все же побывал. — Во время моей выставки в Германии подошел ко мне один немец и говорит: хочу предложить вам бартер. А я тогда ведь и не знал, что это такое, — вспоминает. — Оказывается, понравился ему мой этюд — осенний пейзаж. И он захотел обменять его на… свою машину. Я думаю: шутит немец, но ничего страшного, столько бесплатно отдал картин, подарю и этот этюд. Согласился на неведомый бартер. Вернулся в Гомель. Забыл уже об этом случае. И вдруг звонят мне из гостиницы. Оказывается, приехал тот немец, пригнал мне машину, как и договаривались. Помог растаможить. И сейчас этот “Фольксваген” ходит как часики. Немножко тумана для Флоренции Есть у Роберта Ландарского еще одна забавная история, связанная с зарубежными поездками. Дело было в Италии. Писал он очередной пейзаж. Рядом стояли чистые холсты. Художник стряхнул краску с кисти. На холсте расплылось пятно причудливой формы. “А что, ничего такое пятно, красивое”, — подумал. И добавил еще пару штрихов. Как глянули итальянцы — восторгам не было предела. Чудо-абстракция. Работа была куплена тут же. Эту историю он и сейчас рассказывает, посмеиваясь. Хоть Роберт Ефимович и считает, что любое искусство имеет право на жизнь и почитание, но все же “выкрутасы” современных жанров не особо жалует. Говорит: абстракция — это концентрация чувств. И передать их не всем удается. Вспоминает, как однажды директор художественного музея в Гамбурге не без сожаления сказал: “Лишь у вас в Советском Союзе сохранилась великолепная школа реалистического искусства. А мы свое потеряли, а вместе с ним и рисунок с композицией”. — Абстракция — это цвет и всякие фокусы, — продолжает. — Взял, начирикал линию — и разгадывайте, что она значит. Сейчас это модно. Но абстракция вызывает только эмоции и не заставляет думать. — А пейзажная живопись — повод для размышлений? — Согласен, и ее так нельзя назвать. Но она учит любить родную землю. Недавняя персональная выставка художника во Дворце Румянцевых и Паскевичей, кстати, называлась “Песнь любви родной земле”. Звучит излишне пафосно. Но на деле “песнь” — вовсе не гимн. Это мелодичный народный напев, понятный каждому на уровне подсознания.

“Сразу после того, как ты закончил учиться, даже получив диплом академии художеств, — выбрось из головы все, чему тебя учили. Иначе будешь только повторять, а повторение — это уже не искусство. Хочешь стать художником — начинай с чистого листа”.

Роберт Ландарский родился в городе. Но урбанистические пейзажи — не для него. Город не пишет. Влюблен в деревню. Отец его после войны был председателем колхоза. И активно привлекал сына к полевым работам. Особенно любил Роберт сенокосную пору. Летние деньки были беззаботными, воздух благоухал спокойствием, невероятные приключения ожидали впереди. Свои детские впечатления художник рисует до сих пор. За исключением чернобыльских и военных сюжетных работ его картины — радост­ные. Мне кажется, что они наполнены мечтой. Будь это мальчишка, вглядывающийся в вечернее небо после жаркого дня. Или стожки в молочной дымке. Седой дед, рассказывающий внуку у костра не то легенду, не то быль. Луговое разноцветье, особенно яркое перед грозой. И солнце, от которого невольно щуришь глаза. Говорю Ландарскому, что его живопись ассоциируется у меня со стихами Есенина. Отвечает: Есенин — один из любимых поэтов. Ну да. “Несказанное, синее, нежное” — это про небо на его пейзажах. В той же итальянской поездке Ландарский побывал в знаменитой флорентийской галерее Уфицци. Был очень впечатлен. Вживую увидел работы Боттичелли, чью живопись считает эталоном — за величие и чистоту. — Но, — говорит, — не все мне там понравилось. Долго думал: в чем дело? Почему такие цвета концентрированные? Если красный, например, — то обязательно ядовито-кровавый. Потом, когда начал писать итальянские пейзажи, понял, в чем дело. Там солнца очень много, и все кажется кричащим. Цвета получаются резкие. То ли дело у нас: климат влажный, воздух немножко туманный. От этого природа мягкая, лирическая. У меня все итальянские пейзажи получились белорусскими… Любовь против коричневых заслонок В семидесятых годах Ландарский стоял у истоков гомельского импрессионизма. По крайней мере, говорит, художники собирались именно в его мастерской. Начало живописной школе положил Дмитрий Алейник. — Писали мазочками под импрессионистов, вслед за ними выбросили все черное. Гомельскую школу начали отмечать в печати. На республиканских выставках все сбегались посмотреть на работы наших художников. Еще бы: ведь тогда было принято писать, как говорил живописец Дмитрий Поленков, коричневые заслонки. А у нас такая колористика. — Что главное в пейзаже? Найти натуру? — Я с натуры пишу часто, хоть так делают далеко не все. Но редко бывает, что нашел красивое место — и тут же принялся его рисовать. Нет. Я долго хожу, выжидаю, наблюдаю. Ищу состояние, которое поможет раскрыть особенную красоту пейзажа. Нет состояния — значит, нет картины. А когда пишу, всегда задаю себе вопрос: хотел бы я оказаться в пейзаже? Взглянуть в это небо? Прилечь на траве? И еще один из моих принципов — повторю слова великого французского художника Делакруа — картина должна быть праздником для глаз. Имеется в виду, что художественное качество работы не зависит от сюжета. Композиция, линейность, цвета должны быть сгармонированы, даже если пишешь трагедию. — Заметила, что на многих ваших пейзажах есть старые деревенские домики. — Я очень люблю их писать. Если нет возможности вставить фигуру человека, то рисую домики. Причем не люблю всякие особняки. Мне по душе именно старенькие, неказистые, покосившиеся хатки. Они как живые люди. У них есть судьба и душа. — Есть у вас работы, с которыми невозможно расстаться? — Для художника все картины — его дети. И со всеми жалко расставаться. Но ведь они пишутся для того, чтобы их видели люди. Много моих работ находится в частных коллекциях. Приятно, что они покупаются, но немного жаль, что смотреть на них будут единицы. Конечно, самое подходящее место для картин — музеи и галереи. — Как вы думаете, какой жанр живописи следующий в очереди на популярность? — Хочется верить, что реалистическое искусство. Хотя очень хорошо, когда есть разные жанры. Это не главное, как впрочем, и профессионализм. Генералич и Пиросманишвили — самодеятельные художники, но создали настоящие произведения искусства, потому что рисовали душой. Любовь — вот что ценно. С любовью написанная картина не оставляет равнодушным. Какая-то крупица этого чувства обязательно передается тому, кто смотрит на работу. Некоторые художники рисуют мастерски — шах-мах, а души нет. Одна манерность, крик: вот я какой, а вы кто там? Искусство не должно быть таким. Оно должно быть искренним.