Умирать стыдно

Не получается как-то жизнь у меня гладкой и ровной. Вечно от плюса к минусу. Плюсов, конечно, было больше, чего Бога гневить. Но я всегда был твердо уверен, что, если у меня все ладно, значит, жди вскоре неприятности. Несколько раз уходил из редакции. Пережил развод — нелегкий, хоть и по моей вине. Предательство тех, кому доверял. А вот в последние годы сплошные плюсы. Любимая, хорошо оплачиваемая работа. Доверие началь­ства, уважение читателей, признание коллег. Все отлично в семье. Старые, надежные друзья вокруг. Но я ждал: в моей жизни так много плюсов сразу не бывает. Минус вонзился копьем… В приемном покое Речицкой районной больницы заведующая кардиологическим отделением Светлана Васильева, посмотрев кардиограмму, ахнула: “Обширнейший инфаркт! Немедленно в реанимацию!” Просторное высокое, до скрипа выдраенное помещение с наполовину матовыми окнами. Рядом на больничной койке, судя по голосу, пожилой мужик. Он уже переночевал в реанимации, поэтому считал, что выкарабкался. У него композиторская фамилия, второй инфаркт, “всю жизнь работал на вредном производстве, чтобы больше денег заработать, а сейчас хватает на сало и на масло, да уж теперь не нужно”. Сосед выпытал, что со мною случилось. Поинтересовался, какая у меня машина, поведал, что у него двадцатипятилетняя “Ауди”, на которой он только возит жену по магазинам да на рынок. Бывает, вырвется летом в лес за грибами. “Наверное, и тут отъездился”, — грустно заканчивает он свой рассказ. Сосед обрадовался, когда к нему пустили жену, и нахваливал принесенный ею борщ. После этого, будто глотнув свежего воздуха, он решил взять надо мной, по его мнению беспомощным, шефство (оказывается, где-то там, в другом конце палаты, доктора нянчились с прибывшей передо мною старушкой). “Если что, зовите, — обращался он ко мне. — Я кликну врачей”. И буквально через несколько минут ему именно так и пришлось поступить. У меня потемнело в глазах, я начал задыхаться. Сквозь затуманенное сознание помню, как врачи отдавали какие-то команды медсестрам. Неизвестные названия лекарств, дозы. Ни на минуту не было ощущения, что это последнее, что я слышу в жизни. Не знаю, сколько прошло времени, опомнился, когда увидел перед собой в дымке знакомый силуэт главврача Речицкого ТМО Виктора Василевича. Услышал его голос: “Знаешь, что сейчас будем с тобою делать?” Краем глаза увидел знакомые по медицинским сериалам “утюги”. Понял, будут “заводить мотор” электрошоком. Страх заканчивается там, где начинается неизбежность. И страха не было. Только почувствовал удар в левой стороне груди. Тело изорвало болью, выгнуло мостом, тугим, вздрагивающим. Затем увидел, как на лицо опускается что-то похожее на огромный зев желторотого цыпленка. Очнулся от безграничной легкости в теле. Ощущение полета, но полета земного. Над тайгой, когда солнце в пике лета по-настоящему и не садится. Так только пригнется над верхушками, затем чуть потушит краски и вновь расцветет алыми перышками. Опять услышал человека с композиторской фамилией: “Ну, вы нас напугали. Думаю: привезли в кресле, сам лег на кровать, значит не “тяжелый”, а тут такое!” Наступал вечер, узкая полоса света над окном засияла медным блеском. Проснулся я от неясных, но резких голосов. Медсестры уговаривали третью в нашей палате бабульку не выдергивать из вены иглу, что-то командовал доктор. Потом все затихло. Слышен голос медсестры: “А старушка-то, видно, боевая была: на руке наколка “Валя”. Затем подкатили каталку, и “боевая Валя” мирно уехала в осветившийся на миг квадрат коридора. Я пытался мысленно проводить старого человека в последний путь, раз мне пришлось стать невольным свидетелем этих траурных минут, но литры лекарств, уже заменившие кровь в моих жилах, и кислородная маска вновь оборвали мое сознание. Среди ночи оно вернулось с недобрым ознаменованием. Задыхался сосед. Среди отрывков разговоров слышалось: “отек легких” и опять названия медицинских инструментов, незнакомых лекарств. Долгое время доносилось тяжелое и обреченное дыхание. Затем что-то застрекотало медленно и ровно, как струнный принтер — это, как я понял, заработал аппарат искусственного дыхания, тиражируя последние минуты жизни моего бедного соседа. Утром вновь пришла его жена. Она говорила что-то ласковое, а стоявший рядом доктор с присущей этой профессии прямотой сухо выстреливал: “Он в коме. И вас не слышит. Готовьтесь к худшему”. А мне казалось, что старик вслушивался в родной голос жены. Через несколько минут после ее ухода его сердце, ждавшее прощания, затихло. …Я остался один в огромной, отсиненной чистотой палате. Смерть играла со мною в прятки, и счет был не в мою пользу. Наступил субботний вечер. И спросил я Господа: “На шестой день Ты сотворил человека по образу и подобию своему, так зачем же в этот день Ты убиваешь нас?” Мне представилась боевая баба Валя, чья отчаянная молодость пришлась, скорее всего, на послевоенную годину. Сколько ей пришлось пережить, чтобы тихо уйти, стараясь вырвать иглу из вены. Зачем реанимировать тело, если нельзя реанимировать душу?! Человек с композиторской фамилией хотел жить и до конца верил, что на это ему еще отпущено какое-то время. Всю жизнь работал “на гальванике”, чтобы сытнее и богаче было в семье. Хорошо, если семья это ценит. Чего же Ты ждешь от меня, Господи? Неужели решил, что я завершил предначертанное мне не Земле? Что ж, воспитал детей, подрастает внук. Не сгинет род в многообразии фамилий на земле. По­строил дом, не хоромы, правда. Деревьев посадил — с добрую рощу. Наконец, написал книгу. Ты решил — достаточно, Господи? Может быть, резало твой слух, когда с некоторой бравадой я говорил, что все видел в этой жизни, кроме собственной смерти? И Ты решил мне ее показать, остановив лишь на пороге чистилища. Оттуда, секунда за секундой, шажок за шажком, от боли к боли Ты возвращаешь меня назад? Да, я многое испытал. Я видел огромный мир и пытался узнать о нем больше. Я познал и большую любовь, и верную дружбу. Дороги мои пересекались с яркими людьми и с откровенными подонками. Я любил работать, и работа любила меня. Я всегда называл вещи своими именами и никогда не плыл по течению. Может быть, Ты посчитал это гордыней и грехом? Я вновь засыпал, и в памяти всплывали то рубаи Хайяма: “И не родившийся бы не родился, когда бы знал, что здесь ему грозит”, то Ярослав Смеляков: “Если я заболею, обращусь я к друзьям (не сочтите, что это в бреду): постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом, в изголовье поставьте упавшую с неба звезду”. …Второй вечер я ждал с обреченным безразличием. Но жизнь еще раз подтвердила, что в ней от трагедии до фарса — один шаг. В палату, где еще совсем недавно разыгрывалась одна из самых опустошающих драм, привезли мужика в алкогольной коме. На вопросы врача: где, как тот считает, он находится, какой нынче месяц и год, “веселый” пациент ответил, что сидит за столом в гостях, что месяц ныне октябрь, а год 2001-й. Привязанный к кровати, чтобы не смог вырвать капельницу, он сначала проклинал какую-то Нинку за то, что она на него навалилась. Затем требовал немедленно его развязать, потому что “всех порвет” и безуспешно пытался это сделать. Через какое-то время он начал уговаривать Нинку освободить его, а он сходит в магазин за портвейном и даже приготовит “по­жрать”. Немного придя в себя после химраствора, начавшего замещать алкоголь в его крови, он начал с интересом изучать помещение, где находился, и понимать понемногу собственное положение. Сейчас он уже просил медсестру: “Милая, любимая, развяжи!” Молодая женщина горько усмехалась: “От мужа такого не услышишь”. Затем алкогольный дурман брал свою власть, и вновь слышались угрозы и маты. Утром медсестра пришла проститься и пожелать мне выздоровления. Я по­благодарил ее за чудесную ночь, которую я впервые провел в обществе молодой и красивой женщины и нескольких бутылочек нитроглицерина и глюкозы. “Веселый” пациент, к счастью, забылся похмельным сном. Я подумал, вот к чему-то Бог его пожалел? Господь надеется, что он еще одумается? А как же заповедь Твоя “по вере и воздается вам”? …Меня везли по длинным больничным коридорам головой вперед. Почему-то вспомнилась фраза Михаила Зощенко из “Возвращенной молодости”: “Нет, я не стремлюсь прожить слишком много, тем не менее, я считаю позором умереть в 38 лет”. Мне, конечно, не 38, но я еще столько не успел сделать! И в мои годы еще умирать стыдно. Прости уж, Господи! Я въезжал в палату с огромными чистыми окнами, сквозь которые лился весенний крепчайший солнечный сок. Какой мир, какое благополучие!