Известная российская фотохудожница в эксклюзивном интервью «Гомельскай праўдзе» рассказала об образе, найденном для президента России, призналась, что никогда не любила самое известное из посвященных ей стихотворений отца, и вспомнила, как не удалось превратить в молодую испанку Роксану Бабаян.
Дядя Лёва Лещенко
Выставка Екатерины Рождественской «Частная коллекция» открылась во Дворце Румянцевых и Паскевичей. Ее давно уже не воспринимают просто как дочку знаменитого папы, хотя отец фотохудожницы — Роберт Рождественский — очень любим в народе. Екатерина стала самостоятельной творческой единицей. Во многом как раз благодаря проекту, который экспонируется в Гомеле. Его суть в том, что известные, медийные люди предстают на снимках в образах героев знаменитых живописных работ. Например, Михаил Боярский неожиданно превращается в Ван Гога на его автопортрете. При этом репродукция шедевра-первоисточника висит рядом с фото — для наглядности. Сходство иногда просто поражает. Екатерина признается, что подбирать картины под конкретных людей — самая сложная часть работы: — Мне обязательно нужна фотография, чтобы правильно воспринять, например, расстояние между глазами, длину носа. Такие детали очень важны. Но бывает так, что по параметрам вроде сходство есть, а по внутреннему миру я не попадаю. И получается, готовая картина-фотография лежит, а выставить ее я не решаюсь. Приходилось просить людей, чтобы они пришли пересняться в другом образе. Роксана Бабаян например. Сначала ей подобрали портрет «Молодая испанка» Головина. Показали снимки — она говорит: ну видно же, что старая армянка. Прежде чем нашли ей образ с одной из работ Тулуз-Лотрека, прошло лет восемь. Но за это время Роксана стала моей близкой подругой, творческая неудача не разметала нас в разные стороны, а, наоборот, сплотила. — Кстати, говорят, чтобы снимки получились хорошими, модели с фотографом лучше подружиться. У вас вообще нормально люди раскрываются перед камерой? Комфортно себя чувствуют? — Нет, ну со всеми же я подружиться не могу. Другое дело, что больше половины людей на моих работах — мои хорошие знакомые. С кем-то я вместе росла, кто-то приходил к родителям в дом или просто остался мне от них «в наследство». Или вот дядя Иосиф Кобзон, дядя Лёва Лещенко, я не просто раз-два их видела. Я росла у них на глазах. Мне было легко начать этот проект, потому что меня все поддерживали: и Кобзон, и Винокуры, и Ира Аллегрова (самая первая модель проекта, предстает в образе Нефертити — прим. автора). И уже после них было гораздо легче подойти к таким звездам, как Харатьян и Хабенский, скажем. — Случаи, когда люди отказывались у вас сниматься, были? — Конечно, а как же. Валентина Терешкова, например, наотрез отказалась сняться, хотя мы с ней хорошо знакомы. Сказала: все, что касается переодевания, — не мое. Я это уважаю. Мне намного легче, когда человек сразу честно говорит «не могу и не хочу», чем с легкостью говорит «да-да», мы потом ждем его в течение лета, а он так и не появляется. Этот замысловатый соглашательный отказ мне не понятен. Вот Познера мы ждали раза четыре — он так и не пришел. Для меня это разочарование, потому что он оказался совсем другим, чем я о нем думала. Есть и отдельные случаи. С Пугачевой мы общались лет десять назад. Она тогда сказала, что не в форме. Предлагала сниматься Евтушенко, но он своеобразный человек — я ему подобрала образ Людовика XIII, он такой был завоеватель, везде побеждал, замечательный вояка, одним словом. На что Евтушенко в свойственной ему манере спросил: а как у него с женщинами было? Не знаю, говорю. Вот когда узнаешь — обращайся, был ответ.Путина очень хотелось бы снять.
Я даже образ нашла, послала ему картину, пока нет ответа. — И с какой же работой у вас Путин ассоциируется? — Да не ассоциируется. Он изображен там. Ну просто вылитый Владимир Владимирович. Ван Эйк «Портрет четы Арнольфини». Вот посмотрите сами. — А себя вы видите в каком-нибудь образе? — Нет, что вы. Никогда себя не вижу перед объективом. Я работаю за кулисами и не люблю вообще фотографироваться. Мое дело — что-то видеть, подмечать и фиксировать.
Проснулся Грозным через три часа
— Как работалось с Людмилой Гурченко? Ее вы несколько раз снимали. — Да, обычно я делаю одну «Частную коллекцию» для личности. С Людмилой Гурченко сделала десять. Каждый ее приход был как огромный всенародный праздник. Байки, истории, дурацкие матерные словечки, от которых не краснеешь почему-то, а расплываешься в улыбке. Обворожительный человек, хотя и непростой. А первый раз вообще боялась ее приглашать, зная, какой это сложный, необычный характер. Мы тогда посмотрели книжек пятнадцать в поисках образа, и она никак не могла остановиться. И то хотела, и это, назвала меня «режиссер несыгранных ролей». Она — единственная из трех тысяч человек, которых я снимала, отнеслась к этой маленькой работе как к роли в фильме. Когда делали «Любительницу абсента», Людмила Марковна вышла в соседнюю комнату и репетировала. Вышла уже с прищуренным глазом и губами в щелочку. Счастье, что она мне попалась, когда я начинала работать, потому что многому меня научила: как относиться к своему делу, как создавать комфортные условия для человека, общаться с ним, снимать.
Дома он был замечательным. В быту ничего не требовал. Уходил по утрам работать — писать стихи. Потом в клубах такого сизого сигаретного дыма выходил из кабинета, звал своих девонек (нас только так и называл). Мы садились и слушали то, что он написал. То есть были первыми слушателями. Мама же у меня литературный критик, и поэтому она всегда ждала этот момент. Надо сказать, папа слушал ее, внимал ее замечаниям, исправлял что-то довольно часто, если они были обоснованы, конечно. — А у вас есть любимые стихи папины, кроме, разумеется, «Катя, Катышок, Катюха, тоненькие пальчики»? — Я, кстати, не любила это стихотворение совершенно, потому что не понимала там половину слов. Кроме первой строчки этой, с разными вариантами моего имени. Просто не понимала, зачем оно, никак не могла на него отреагировать. А люблю я последние его стихи. Другое дело, что они очень тяжелы. И...Я их не цитирую, я вообще не читаю его стихи вслух никогда, хотя знаю наизусть почти все. Но эти, в которых он прощается каждый раз, — все же не самое легкое для семьи. Последние стихи... Целую книжку мы выпустили, когда он ушел. Собрали там лучшие. Последние пять лет был просто какой-то всплеск у папы, когда он был болен и знал, что уже уходит. Вот эти пять лет он писал так, как не писал, кажется, за всю жизнь. Вся поэзия того времени — просто сгусток энергии. Ответы без вопросов P.S. Автор благодарит пресс-секретаря Гомельского дворцово-паркового ансамбля Алису Граматчикову за помощь в организации интервью.Звездная пыль серого века
Не бывает такого, что у женщины, делающей карьеру, не страдает одна из сфер жизни. Но всё равно надо что-то делать. И стараться всё успевать. Вот, кстати, единственное, что меня не устраивает в жизни — московские пробки, там столько времени теряешь. И то. Я теперь в пробках книгу пишу. В Гомеле висит у вас растяжка «Новое поколение выбирает чтение». Это неправда. Мои трое детей сидят день и ночь в Интернете и не читают. Это совершенно ужасно. Они не знают классику, не интересуются даже сказками. А я не понимаю, кстати, когда человек на экране читает художественную литературу. Книги надо держать в руках, чувствовать запах типографской краски, ощущать их тяжесть. И я надеюсь, что дети наши к этому вернутся. Мужчин труднее уговорить скривить свое лицо, чем женщин (в контексте проекта «Рожи», где опять же медийные персоны кривляются — прим. автора). Мужчины гораздо больше хотят быть привлекательными на фото. Женщины игривее. С ними легче. А уговорить Киркорова или Юдашкина скорчить рожу — не одна бутылка коньяка нужна. Я снимала людей, которые сейчас мало известны. Бэла Руденко, например. Была такая замечательная певица. По современным меркам она не медийное лицо. Но я ее люблю. Мой папа с ней дружил. И я часто снимаю друзей отцовских, которых сейчас мало показывают по телевизору. С другой стороны, менее приятная часть моей работы — звезды сериалов. Ты понимаешь, что человек за месяц становится популярным без особых на то причин. Но хочешь не хочешь, а я связана с глянцевыми журналами и знаю, что такое рейтинг. И ориентируюсь на него, понимая, что эти люди представляют интерес для публики. Время отсеивает тех, кто не заслуживает быть звездой. Естественно, все эти звездочки, я их называю звездная пыль, они попылят и всё. Я не беру на себя полномочий запечатлеть их в истории. Я всего лишь фотограф. Если у меня есть модель, я снимаю. А они тоже отображают свое время. Я считаю, что у нас просто время сейчас такое — время серости. В начале прошлого века был Серебряный век, а в начале этого — серый.
