Я испытал всю войну. Николаю Касперовичу 1 января исполнилось 100 лет

…Я ушел сражаться из железнодорожного техникума, находясь в эвакуации: отец вывез меня и двоих сестер. Мать погибла с 13 на 14 августа 1941 года, при бомбежке в первый сильный налет фашистской авиации на Гомель. Немцы забросали бомбами весь город. Он очень сильно горел, наш дом разнесло. Не забыть и теперь дикий стон лошадей, сгоравших заживо в районе бани на улице Советской. Это заведение в то время отапливалось торфом. За баней, со стороны теперешней улицы Победы, находилась Почтовая улица. Там были конюшни с лошадьми, на которых из-за Костюковки привозили торф. Когда они заполыхали, стон лошадей был слышен у вокзала. Спасти животных было некому. Этот стон до сих пор слышу своей душой. #RIGHT_ITEM_1#

Мы тогда даже не могли нормально похоронить мать: немецкие самолеты гонялись за каждым человеком, который появлялся на улицах, и расстреливали. Было трудно выжить тем из горожан, кто остался.

Как-то моя тетка приехала и сказала: «Что вы тут сидите, надо идти в бомбо­убежище». Его – отверстие в форме буквы П – вырыли в горе, в районе пристани, где теперь находится скульптура «Лодочник». Внутри оно было укреплено деревянным забором, чтобы стены не обрушились. Мы один раз туда сходили, но больше не решились: людей набилось столько, что приходилось дышать в щелочки забора. Многие пожилые люди задыхались от нехватки кислорода.

Доносились вести, что немцы уже на Березине. В нашем городе появились красноармейцы, вырвавшиеся из окружения из-под Бреста: в изодранных гимнастерках, в портянках.

Мы эвакуировались в Среднюю Азию, мне пришлось учиться в железнодорожном техникуме в Ашхабаде. Там перешел на третий курс по новой в то время специальности «Сигнализация, централизация и блокировка железных дорог». За два года, пока шла война, на военной кафедре нас обучили штыковому бою и саперному делу. Так что я был сапером-подрывником.

В 1943 году умер отец: сказались сильные ожоги, полученные еще в Гомеле, когда мы сбрасывали с чердака «зажигалки» от первых налетов вражеской авиации. Термит поражает все тело, ожоги не заживают.

В Ашхабаде я, беженец, учащийся железнодорожного техникума, выглядел хуже бомжа: ходил в штанах с дырами на коленках, такими, как на джинсах у современной молодежи. Кормили нас плохо: давали 400 граммов хлеба на сутки. Мы были худые, маленькие. Жил в общежитии. Упросил все же военкома, чтобы он отправил меня на фронт. Ребята, с которыми учился, под звуки оркестра сопровождали меня в маршевую роту. Оттуда, месяц спустя после призыва, попал в часть на Северный Кавказ. Свой боевой путь начал на Малой Земле: Новороссийск, Красноград.

Наша 19-я истребительная противотанковая бригада РГК отбивала танки, живую силу противника. Мы брали Крым, освобождали Одессу. Мне пришлось в составе 3-го фронта дойти до самой Молдавии. Попали в Ясско-Кишиневскую операцию. Там были очень страшные бои. Степная часть, проблемы с водой, отбивали ее у немцев.

Я попал в разведку. Самое главное оружие – ножи. С ними врывались в немецкие окопы, забирали у них оружие, фляжки с водой и шнапсом.

Против нас воевали три танковые армии Манштейна. Наш личный состав очень размолотило. Когда стало совсем туго, командир полка велел развернуть наше знамя, чтобы таким образом поднять боевой дух. Мы не пропустили фрица.

Нас потом с фронта сняли, заменили другими частями. Переформирование это было в Житомире, в лагерях, оставшихся еще от Щорса. Оттуда перебросили в Беларусь. Завершалась операция «Багратион». Шли бои местного значения, восемь месяцев фронт стоял: ни туда, ни сюда…

Мы вошли в Варшаву, но их правительство решило «своими силами» освободить ее. Потому пришлось второй раз брать этот город, 15 января взяли. Поляки присвоили себе нашу победу: ни одного солдата не наградили польскими наградами. А нам они и не нужны, своих хватает.

Мы прошли через всю Польшу. Есть там такое место, точное название не помню, что-то типа Торс. Наша армия окружила огромное количество немцев. Мы же находились в середине. Били прямой наводкой. Смотрим, колонна идет. Чья? Пока они не открыли по нам огонь, не знали, что таким образом немцы целой колонной пытались пробиться через нашу бригаду, наш полк. Мы как саданули по ним прямой наводкой. Повозки, бронетранспортеры, все летело в воздух. Позднее из-за нехватки боеприпасов пришлось идти врукопашную.

Затем нас бросили в Восточную Пруссию. Брали Кенигсберг, города балтийского побережья Сопот, Гданьск, Гдыня. Все места, где мы побывали, трудно назвать, но после войны пришли благодарности от Сталина: шесть благодарностей нашему полку, и в каждой указаны города, которые мы брали.

Помнится, очень тяжело форсировали Одер. В районе Штеттина – два русла, расстояние между ними примерно километров восемь. Когда пехота пошла, немцы открыли шлюзы. И по этой огромной залитой площади и бомбежки были, и артиллерия била. Ребята шли в воду, их убивало, сносило течением в Балтийское море.

Когда мы подошли, практически на каждом метре этой уже безводной площади лежал наш убитый солдат. Не забыть, как я подошел к одному. По сумке на нем догадался: санинструктор. В ней были бинты, медикаменты и крохотные детские ботиночки. Значит, у парня остались дома дети…

Немцы забрасывали листовками такого содержания: если вы перейдете эту водную преграду, вас ждет участь хуже, чем у ваших павших товарищей. Призывали бить евреев и комиссаров, переходить на фашистскую сторону, обещали райскую жизнь. Никто из нас на эту провокацию не поддался. Погнали их так, что мало не показалось. Однако и наших ребят погибло немало, ведь каждую деревеньку, каждую высоту приходилось брать с боем.

С танками мы быстро расправлялись. Но за каждым их танком шло человек двадцать пехоты, вооруженных до зубов. Бьешь, а их еще больше появляется. Стараешься стрелять так, чтобы наверняка, потому что если в одного фрица выпалишь полдиска из автомата, придется бить их прикладом, штыком, лопатой. Мы шли врукопашную, была уверенность: победим!

В апреле 1945 года довелось корректировать огонь по окраинам Берлина. Мы с ребятами располагались на башне, в километрах 15 от города. Немцы засекли наше расположение, взорвали башню. Она обрушилась, семь человек завалило. Земля в Германии гадкая, галька, лопату в нее сложно воткнуть. Похоронные команды собирали убитых, тела помещали в общую яму. Капитана одного похоронили верхним, присыпали, а рука торчит. Шуфелем задели ее невзначай, и она зашевелилась. Тогда нас всех раскопали.

Так что я был похоронен. Сколько пролежал, не знаю. В бессознательном состоянии попал в госпиталь. Ничего не помнил, был оглушен. Мне все это рассказывали при выписке. Поэтому у меня два дня рождения.

…У нас командиром разведки был моряк. Ходил в морской форме, очень мужественный человек, никогда не поддавался панике. В боях в Керченском проливе наши затопили корабли, чтобы немцы не смогли пробраться из Черного моря в Азовское. Наш командир был с одного из тех кораблей. Он решил, чтобы всем нам, разведчикам, сделали наколки-татуировки. Сказал, чтобы у каждого рядом с комсомольским билетом лежала пуля: если будет совсем худо, найдете ей применение. И подытожил: «Теперь я уверен, что в плен вы не сдадитесь, иначе на вашей шкуре фрицы будут резать звезды». Когда я высказал командиру свое сожаление, что придется носить эти татуировки до самой смерти, он меня «успоколил» вероятностью погибнуть уже в следующем бою. Вот такая история…

Хуже всех доставалось пехоте. Бойцы грудью своей закрывали товарищей, шли на пулеметы врага. Без пехоты не достигается победа. Пехотинцы и удерживали города.

Я один с военными наколками остался живой. Живу, наверное, потому, что не все доделал. Очень скорблю по своим боевым товарищам, которые полегли за нашу Родину. У каждого из них была семья. В нашей Беларуси нет ни одной семьи, в которой в Великую Отечественную никто не погиб. Даже целыми семьями погибали.

А как дети помогали фронту! На заводах сколько пацанов, девчонок работало! Им под ноги ящики подставляли, чтобы могли дотянуться до рычагов управления станками.

Моя старшая сестра, окончив в Гомеле десять классов, жила в Алма-Ате, там окончила мединститут. Когда освободили Беларусь, вместе с младшей сестрой вернулась в Гомель. Когда война закончилась, мне исполнилось 17 лет. После нее я еще пять лет прослужил в Германии.