Журналисту часто приходится разбираться в бытовых соседских конфликтах. Но иногда попадется непростой случай: так и тянет поразмыслить и поморализаторствовать…Юре Дегтяреву 32 года. Чаще всего он говорит: “Юра, потише”. Других слов я от него за пару часов общения не услышала. Юра — инвалид первой группы с детства. У него глубокая умственная отсталость. Его маме Любови Алексеевне Дегтяревой нелегко приходится: тридцать два года ухаживать за таким “ребенком”, кормить его, мыть, одевать.
“Мне просто необходима ваша помощь”, — написала она в письме в редакцию.
Два года назад в 55-ю квартиру, что находится под 58-й, в которой живут Юра с матерью, вселилась новая соседка. Когда год назад у Любови Алексеевны скоропостижно скончался муж, начались проблемы. Соседка стала писать жалобы, что Юра ей мешает, не дает спокойно жить. “Я вынуждена зачастую вызывать скорую помощь из-за высокого давления, у меня ухудшается здоровье. Т. Т. Беляй требует сдать моего сына в больницу, сообщая в своих жалобах сущую нелепицу: “Он бьет посуду, разбивает окна”. А он даже кружку детскую в руках не удержит. В моей квартире порядок и тишина: ни истерик, ни драк, ни скандалов. Пока могу двигать руками и ногами, сама буду смотреть Юрия. Никогда и никуда не собираюсь его сдавать”.
К письму прилагались два заявления соседей, справка из областной психиатрической больницы о том, что Юрий Дегтярев опасности для себя и окружающих не представляет. И “коллективная просьба” тридцати трех жильцов дома по улице Юбилейной областного центра разобраться в этой ситуации.
Я отправилась на Юбилейную. В чистенькой квартире Дегтяревых, кроме мамы и сына, меня встречала соседка — Валентина Ивановна Кумашова, которая присматривала за Юрой, когда он был еще маленький. Присматривает и теперь (на снимке).
— В детстве он с удовольствием на улице играл и был очень беззлобным, и даже когда ему сверстники отвешивали тумака, сдачи не давал, только ручками закрывался, — рассказывает она и не может сдержать слез. — Да если бы он буйствовал, разве я присматривала бы за ним сейчас?
Юру тяжело представить бьющим посуду и окна. Но иногда он довольно громко призывает себя же самого быть потише, ходит, высоко поднимая коленки, отчего — вполне это допускаю — соседка снизу может проснуться посреди ночи.
Прямиком от Дегтяревых я отправилась в квартиру этажом ниже. Несколько раз настойчиво позвонила в дверь, но никто не открыл. Решила пообщаться с Тамарой Тимофеевной по телефону. Честно говоря, собиралась с духом. Потому что память предательски подкинула мне подходящий повод — первое знакомство с людьми, которые пишут жалобы.
Будучи еще студенткой-практиканткой, я зашла проверить одну жалобу в частный дом. Зашла — и обомлела, пожалев заодно о том, что сунулась туда одна. На полу лежали папки. Обычные, картонные — “Дело №”. На папки аккуратненько наклеены одинаковые бумажки. На них — дата: месяц и год. Датировка начиналась 1974-м. В углу лежали кипы перевязанных шпагатом листов формата А-4. Увидев, как я на эту груду покосилась, сухонькая старушка пояснила: “Это ксерокопии документов и жалоб”. В приготовленном для журналистов подробном письме было указано: “С 1974 года подвергаюсь штрафам и сносам строений”. Долгое время 85-летняя на тот момент Вера Ивановна не могла поделить со своим 75-летним соседом крохотный клочок земли. Три часа просидела я у Веры Ивановны, после чего она авторитетно заявила: “Спасибо, деточка, что ты меня выслушала, но ведь слушать — это ваша работа”.
В общем, я была готова снова свою работу выполнять. Но Тамара Тимофеевна была не столь многословной.
— На вас, — говорю, — жалоба поступила. Точнее, жалоба на ваши жалобы по поводу Юрия Дегтярева.
И тут Тамара Тимофеевна вогнала меня в ступор:
— Я никому ни на кого не жаловалась, ничего не требовала, меня просто не так поняли. Я не скандальный человек и считаю, что для этой семьи сделала много хорошего. А вообще я уже решила свой вопрос.
— Каким образом?
— Не могу вам этого сказать.
Ну и слава богу. И все же кое-что хочется добавить. Понятное дело, что в конфликтах, особенно затяжных, у каждой стороны — своя правда. Но Любовь Алексеевна живет в собственной квартире словно заложник, даже разговаривая вполголоса. Да по сути она заложник и есть — своей и без того непростой ситуации.
— У этой женщины большое горе, но нести ее крест другой человек не должен, — сказала мне на прощание Тамара Тимофеевна.
Сложно это все, конечно. Кто-то найдет такой порядок вещей вполне естественным, а я думаю несколько иначе. Вероятно, в силу недостаточного количества набитых в отношениях с людьми шишек. Интересно, когда постарею, мое мнение изменится? Или все просто: есть бабушки, которые лепят внукам вареники, а есть бабушки, которые пишут жалобы?
“Я сделала вывод, — пишет в заявлении, которое прилагалось к письму Дегтяревой, еще одна соседка Елена Петровна Крысина, — что если захочется помыться, помыть посуду, то надо сначала сходить к Беляй и спросить разрешения открыть воду”.
Возможно, кому-то это покажется смешным. Но Любови Алексеевне не до смеха. Ее квартира пропахла сердечными каплями.
Ирина ЧЕРНОБАЙ
