Шпионский детектив или доведенный до полного абсурда квест – вот что такое западные санкции. Для наших зарубежных партнеров интересы бизнеса всегда будут выше искусственно созданных американскими кураторами препон. Всегда можно найти обходные пути. Раз нельзя напрямую, значит – огородами. И логистику можно поправить, и банк подходящий найти, и уже никому не нужно объяснять, что такое параллельный импорт. Так что в сухом остатке санкции – это своего рода педальный конь. Причем педали нередко крутятся если не вхолостую, то не в ту сторону. О том, как санкционное давление сказывается на сфере науки, мы поговорили с директором НИИ радиобиологии НАН Беларуси Игорем ЧЕШИКОМ. При этом сложно было удержаться от вопроса: куда плывет «фукусимский окунь».
Директор НИИ радиобиологии Игорь Чешик
– Япония начала сливать в океан тритиевую воду с АЭС «Фукусима-1». МАГАТЭ проблем не видит и спокойно курит в углу, а вот страны в этой части Тихоокеанского региона явно обеспокоены. Китай, в частности, стал отказываться от импорта японских морепродуктов. Россия же на уровне МИД выразила надежду, что Япония проявит полную транспарентность в отношении информации о влиянии такого сброса на состояние окружающей среды…
– Вопрос дискуссионный и, на мой взгляд, в большей степени все-таки политический. Японцы со свойственной им тщательностью провели все необходимые научные изыскания. С одной стороны, согласно их результатам угрозы для морских организмов нет. Чтобы довести концентрацию трития до приемлемого уровня, воду системы охлаждения АЭС предварительно разбавляют. С другой стороны, нет альтернативных, научно обоснованных данных.
– Игорь Анатольевич, можно было бы не волноваться, если бы дальневосточная рыбешка не попадала к нам на стол. В мае, еще до сброса, в прибрежной акватории фукусимской АЭС выловили черного окуня, в котором содержание цезия-137 в 180 раз превышало предельно допустимую норму. Об этом тут же сообщили мировые СМИ, а интернет-пользователи разродились мемами с рыбой-мутантом.
– Процесс сброса воды поэтапный, рассчитанный на 30 лет. Десятилетия пройдут, прежде чем мы дадим объективную оценку происходящему. Пусть мы не можем сказать, что все очень хорошо, но пока нет и оснований говорить, что все очень плохо.
– Сообщается, что течение Куросио, попавшее в силу данных обстоятельств в медиапространство, понесет тритиевые сливы к берегам Северной Америки, а тамошние эксперты от экологии готовы пить эту воду стаканами: так они говорят. Им – здоровья. Роспотребнадзор между тем усилил радиационный контроль за рыбным рынком региона, и пока тревожных звоночков не было. А нет ли звоночков из Страны восходящего солнца по поводу возобновления научного партнерства? Ведь сейчас оно на паузе…
– С японскими коллегами у нас многолетние связи: особенно они укрепились после аварии на «Фукусиме-1». Из-за пандемии коронавируса пришлось приостановить партнерство на уровне совместного участия в различных международных конференциях и прочих форумах. Сейчас, с началом СВО на Украине, наши контакты сошли на нет, поскольку Япония поддерживает санкции в отношении России и Беларуси. Но, вы знаете, японцы – порядочные люди, с ними приятно сотрудничать. Мы исследовали разработанные японскими учеными биодобавки, которые, если коротко, должны были снизить коэффициент перехода радионуклидов из почвы в растения, а оттуда в продукты питания. Для префектуры Фукусима это очень важно: она крупный производитель риса. Из-за введенных в этот момент санкций возникли проблемы с оплатой, но, к чести наших японских партнеров, они сумели выполнить все обязательства.
– Россия и Китай ваши главные партнеры сегодня?
– Еще Казахстан, Грузия, Азербайджан. Начинать приходится с нуля. Серьезные научные исследования – это длительный процесс. Поиск партнеров, которые заняты теми же исследованиями, вопросы финансирования и многое другое… Однако это не может стать преградой на пути к новым инновационным проектам. Трудности лишь стимулируют формы и методы реализации научной мысли.
– Разрыв связей с вашими европейскими, японскими коллегами был болезненным?
– Он стал обоюдоострым. Благодаря сотрудничеству с нами зарубежные партнеры приобрели огромный массив данных, собранных, по сути, на полях естественной лаборатории. Что такое низкодозовое радиационное воздействие? Как в таких условиях жить, как выстраивать комплексы защитных мероприятий? Когда случился Чернобыль, мы еще не знали, что делать: Гомель был на грани эвакуации. Японцы, когда произошла авария на «Фукусиме-1», спросили у нас. Мы передали им свои знания. Да, за соответствующее финансирование. На эти деньги мы продвигали свою науку. Приобретали оборудование высокотехнологичное, реактивы. Сейчас так: нет сотрудничества – нет финансирования. Но нет и доступа к базе тех данных, которые есть только у нас. Ведь у нас существует возможность для уникальных научных экспериментов в естественной среде.
– Не вы, образно говоря, дернули стоп-кран. Так что ваши двери, надо полагать, открыты?
– Разумеется. Наука не должна быть заложницей политических интриг. Шведы, с которыми мы проводили мониторинг радиационной обстановки вокругь БелАЭС, по-прежнему заинтересованы в сотрудничестве. Кстати, на одной из наших встреч присутствовал посол Беларуси в Швеции Дмитрий Мирончик. И, конечно, поддержка на таком высоком уровне крайне важна.
– Для королевства шведского в чем интерес?
– В стране достаточное количество атомных электростанций, в том числе и выведенных из эксплуатации. А там, где есть атомная энергетика, важно знать, как действовать, чтобы избежать масштабных проблем в случае аварийных ситуаций. Это вопросы радиационной безопасности. И мы всегда готовы к плотному взаимодействию в этой сфере.
– Санкции, нацеленные на науку, могут включать в себя запрет на публикации в изданиях, подконтрольных соответствующим уполномоченным структурам.
– Да, такое возможно. Хотя сейчас мы совместно с нашими российскими коллегами из МГУ готовим к публикации статью для одного из зарубежных научных журналов. А россияне испытывают еще более серьезное санкционное давление. Так вот, они говорят, что проблем быть не должно. Вероятно, многое зависит от самого издания.
– Издание солидное?
– Входит в первый квартиль по результатам ранжирования. Всего их четыре. Q1 – самый высокий. В журналы первого квартиля попадают только статьи, которые имеют высокую вероятность быть процитированными другими исследователями. Это показатель новизны и востребованности публикаций в научном мире.
– Инновации в науке требуют высокотехнологичного оборудования, и его парк должен расти. Но тут возникают санкции…
– Да, есть западное оборудование, до уровня которого китайские или российские аналоги пока недотягивают. Но это пока. Наши разработчики тоже не стоят на месте. В частности, на отечественном рынке есть компания «АТОМТЕХ». Она производит приборы радиационного контроля, на другие дозиметры мы сегодня даже не смотрим. И потом дистрибьюторы, которые могут поставить то, что необходимо. Правда, это будет дороже.
– Государство, формируя бюджет на науку, это как-то учитывает?
– В государстве отношение к науке трепетное. Как на уровне белорусского руководства, так и на уровне региональных, местных органов власти. Науку один на один с санкциями никто не оставил. Ушли одни программы, есть другие. Такие как государственная программа по преодолению последствий катастрофы на Чернобыльской АЭС, программы Союзного государства… Санкции ничего не изменили, разве что зарплата выросла. В нашем институте, во всяком случае, за минувшие три года – значительно. Это к вопросу о финансово-экономических показателях. Что вовсе не означает, будто мы релаксируем в зоне комфорта. Пассионарность никуда не исчезла. Напротив. Санкционное давление только подпитывает энергией для движения вперед. Взять хотя бы реактивы, необходимые для исследовательской деятельности. Сегодня мы отказываемся от западных образцов. А поиск новых реактивов это не что иное, как поиск новых методик. В науке путь к инновациям нередко лежит через тернии.
– Науку нельзя запереть в каменном мешке, она, как вода, всегда найдет выход. Между учеными наверняка существуют межличностные контакты, которые никаким санкциям не подвластны…
– Конечно. Уверен, новые совместные проекты еще будут.
Постскриптум
Бутерброд, как известно, падает маслом вниз. Чем толще санкционный слой, намазываемый на пласт устоявшихся партнерских отношений, тем больше вероятность того, что эта нежизнеспособная конструкция вскоре шлепнется вниз всей своей дурно пахнущей санкционной массой. А партнерские отношения окажутся сверху.
Где, как не в радиобиологии, необходимы наукоемкие технологии в то время, когда вопросы радиационной безопасности начинают звучать все громче. Известно, к чему приводит неосторожное обращение с огнем. В формате геополитики оно может поставить мир на грань катастрофы планетарного масштаба. А уж «граната в руках обезьяны»…
Американцы вслед за бритами готовы поставить Украине снаряды с обедненным ураном. К последствиям «урановых атак» натовской авиацией Югославии в конце 1990-х ООН отнеслась лояльно, отметив в своем докладе, что уровень заражения почвы этим тяжелым токсичным металлом невысок. С оговоркой о необходимости ежегодного мониторинга грунтовых вод для оценки потенциального риска в долгосрочной перспективе. Хор голосов о всплеске онкозаболеваний в тех регионах Югославии, а затем и Ирака, которые бомбила авиация альянса, заглушает голос Пентагона.
Между тем никто не отменял протокола радиационной безопасности, согласно которому остатки цели и самого боеприпаса следует соответствующим образом утилизировать. Во время боевых действий никто этого не делает. Печально, если по окончании конфликта на Украине возникнет ситуация, когда ученым-радиобиологам придется объединить усилия не только для мониторинга, но и для поиска путей минимизации последствий «урановых атак». Нам этого точно не НАТО.
