Расследование «ГП»: Сначала нужно умереть

Клиническая смерть — это не более пяти минут в приемной у Вечности. Если за это время сердце не забьется, она навсегда примет чью-то душу в свои ледяные объятия. Именно душу. Ведь кто-то искренне верит, что в момент клинической смерти душа покидает телесную оболочку. Ненадолго или навсегда. Если навсегда, то человек умирает и становится легче на несколько граммов. Именно столько и весит душа, считают некоторые исследователи. Эксперименты, когда тело только-только почившего взвешивается с помощью высокоточной электроники, известны. И массмедиа периодически к ним возвращаются. «ГП» скромно решила оставить в общем хоре свой голос и провести собственное небольшое расследование.   Живые и мертвые Смерть пугает каждого. Нет никого, кто ее не боялся бы. Страх смерти отсутствует только у части пациентов психиатрических клиник. Это подтверждают специалисты. Для остальных, речь, разумеется, не только о душевнобольных, страх смерти — это норма. В том случае, конечно, когда дело не доходит до фобии. Ведь тогда этот страх оборачивается адом. Несколько лет назад мне довелось увидеть фрагмент процедуры вскрытия в морге областного управления государственной службы судмедэкспертиз. В одной из публикаций я об этом рассказывала. Как и о том, что, глядя на неподвижное тело с настежь распахнутой грудной клеткой, невыносимо думать о земном пути, в финале которого — секционный стол, а затем — кладбище и вечное небытие... Впервые я побывала на кладбище в детстве. Это было на Дальнем Востоке, где в то время служил отец, офицер тогда еще Советской Армии. В одном из пионерских лагерей, куда меня сослали на летние каникулы. Деревенский некрополь вплотную примыкал к его забору. Через дырку в нем и полагалось делать вылазки. Разумеется, по ночам, когда пионервожатые сладко спали. Кладбище, судя по всему, было заброшенным, поскольку многие могилы просто зияли ямами. Помню, на дне некоторых белели крупные кости. Скорее всего — каких-то животных. Сложно представить, что это были человеческие останки. Ведь даже в те безбожные времена это выглядело бы совсем уж не по-божески. Помню, как мальчишки подвывали, изображая нечто потустороннее, а девчонки притворно взвизгивали. Страшно не было. В лексиконе тогдашних подростков отсутствовало сленговое словечко «стремно». Поэтому было, скорее, как-то таинственно и где-то даже романтично. Но подобное возможно лишь в детстве. Взрослея, мы иначе относимся к жизни и смерти. Андрей видит смерть каждый день. Он попросил не называть фамилии. Наверное, потому что в его рассказе много личного. У Андрея практически нет выходных. Одна из гомельских фирм, где он работает, оказывает ритуальные услуги. Не хоронит лишь детей. Невыносимо видеть маленькие гробики, говорит он, и неописуемое в своем отчаянии материнское горе. В сфере ритуальных услуг Андрей начинал санитаром: готовил к похоронам покойных. Он рассказал, что в приснопамятные 90-е даже так называемые братки относились к этому бизнесу осторожно и не рисковали его крышевать. Разве что просили похоронить кого-то по-человечески. С мертвыми никто не хотел шутить. Чего не скажешь о теперешних конкурентах, готовых преступить любые нравственные законы, лишь бы вырвать заказ на очередного «клиента» у его скорбящих родственников. В собственной жизни Андрея, напротив, был момент, когда он был готов оставить похоронный бизнес. Тяжело заболел отец, и Андрей пришел к своему духовнику. Спросил — не наказание ли это за то, что деньги берет с тех, кто теряет родных и близких? Нет, ответил батюшка. И сказал — главное, чтобы все было правильно и по-христиански. Кладбище «Южное» расположено на выезде из Гомеля, по левую сторону Черниговского шоссе, рядом с автотрассой. Там давно никого не хоронят. Наверное, это неправильно — прийти туда ночью: ведь мертвых не принято беспокоить. Но мне захотелось сравнить свои детские ощущения с теми, что могли бы возникнуть сейчас, спустя много лет. Но страшно, опять же, не было. Возможно, из-за близости с дорогой. Было немного неуютно, когда свет фар проезжавших мимо автомобилей попадал на металлические таблички надгробий, и те почему-то отсвечивали красным. Возвращаясь, думала о том, что, конечно же, ни для кого не новость дня. О том, что каждая секунда нашей жизни — это мельчайший осколок бытия, драгоценный в своей неповторимости. А еще о том, какой спасительной кажется мысль о душе на фоне могильных крестов.   Сердце. Ему не хочется покоя Определенным доказатель­ством существования души принято считать свидетельства людей, перенесших клиническую смерть. Об Ольге Снегиревой я узнала в отделении микрохирургии глаза РНПЦ радиационной медицины и экологии человека. Там хорошо помнят эту общительную и абсолютно позитивно настроенную женщину из Витебска. Заведующий отделением Юрий Белькевич сказал, что у их бывшей пациентки весьма редкое заболевание и, с ее слов, она перенесла не одну клиническую смерть. — У меня было двадцать восемь клинических смертей, — подтвердила Ольга Снегирева, когда я позвонила ей в Витебск. Ольге Алексеевне сейчас 55 лет. Ее диагноз — первичный антифосфолипидный синдром. В двух словах — это повышенная свертываемость крови, которая влечет за собой образование тромбов в кровеносных сосудах, что может привести к весьма серьезным последствиям, вплоть до летального исхода. Именно из-за этого, говорит Ольга Снегирева, ее глаза отказались оперировать столичные медики. И с благодарностью вспоминает о гомельских микрохирургах — ведь теперь она может обходиться без очков. — Ольга Алексеевна, находясь в состоянии клинической смерти, вы что-то видели? — Во время операции Линтона у меня остановилось сердце. Я слышала, как врачи несколько раз произнесли слово «остановка». Помню, что стало очень легко. Возникло ощущение совершенного покоя и радости. И вдруг увидела себя лежащей на операционном столе. Я парила под потолком. Видела, как накладывают на грудь дефибриллятор. А потом стремительно полетела по какому-то коридору, в конце которого был яркий свет. — Вы говорите, что в состоянии клинической смерти находились двадцать восемь раз. И всегда был свет в конце тоннеля? — Всегда по-разному. Но вы можете узнать об этом у врачей, которые меня наблюдали. В Москве, Минске, Витебске... А еще Ольга Алексеевна вспомнила, как много лет назад мама привела ее к народному целителю. Тот сам тогда болел и никого не принимал. Но их почему-то принял. И, глядя на Ольгу, сказал: «Если бы ты знала, девочка, сколько раз будешь умирать...» Ну а среди фамилий медиков, которые она назвала, опять же с большой благодарностью, я остановилась на имени профессора Окорокова. Это имя, вне всякой связи с нашей героиней, я слышала раньше и знала, что он — большой специалист в области терапии и эндокринологии и преподает ряд дисциплини в Витебском медуниверситете. — Александр Николаевич, вы помните Ольгу Снегиреву? Была у вас такая пациентка... — Да, помню. Не далее как в конце минувшего года она проходила курс лечения в Витебской областной клинической больнице. А помню с того момента, когда ей был поставлен нынешний диагноз, и мы по этому поводу консультировались даже с Москвой, с Институтом ревматологии. — Она утверждает, что у нее было двадцать восемь клинических смертей... — Ни одной клинической смерти я не наблюдал. Но у нее и правда очень серьезное заболевание. Несколько раз диагностировалась тромбоэмболия легочной артерии. К счастью, это было не смертельно. Тромбоз артерии бедра тоже был... Есть и другая проблема. Случается, что наша пациентка на краткое время теряет сознание. Это опять же связано с ее заболеванием. Кровоснабжение мозга на некоторое время нарушается, но потом само по себе восстанавливается. Если бы этот синдром был обусловлен клинической смертью, то без врачебной помощи она, конечно, погибла бы... — А могла клиническая смерть случиться с нею в какой-то другой клинике? Снегирева ведь и в Минске оперировалась, и в Москве... — Возможно. Действительно, операцию Линтона Ольга Алексеевна перенесла в одной из минских клиник. Сама по себе операция несложная. «Википедия» говорит о том, что она широко применялась в 60 — 70-х годах минувшего столетия при хирургическом лечении варикозного расширения вен. Сегодня на вооружении у медиков есть более прогрессивные технологии, связанные с применением эндоскопических инструментов, но в отдельных случаях они по-прежнему берут в руки скальпель. Однако, учитывая характер заболевания Ольги Снегиревой, вполне можно предположить, что даже такая операция могла пройти с осложнением. Впрочем, речь сейчас не об этом. — Скажите, из-за чего у людей, побывавших в состоянии клинической смерти, возникают видения? — Дело в том, что в это время мозг испытывает катастрофическую нехватку кислорода и его функциональное состояние претерпевает серьезные изменения. Поэтому человеку может показаться, что он попадает в бесконечный коридор. — А что вы думаете по поводу экспериментов, доказывающих, что в момент смерти человек становится легче на несколько граммов? — Я могу в это поверить. Считается, что таким образом уходит душа. Наверное, это и в самом деле так. Хотя думать, что это абсолютно доказано, конечно же, сложно. Это вопрос веры.   Есть ли свет в конце тоннеля? Сергей Сергиенко заведует отделением анестезиологии и реанимации Гомельской городской клинической больницы скорой медицинской помощи. По его словам, здесь с клинической смертью врачи сталкиваются практически повседневно. — Сергей Васильевич, предварительно я уже разговаривала с некоторыми реаниматологами. Правда ли, что далеко не всякий пациент впоследствии узнает о том, что у него была клиническая смерть? То есть ему об этом могут и не сказать... — Действительно, большинство пациентов не знают, что побывали в состоянии клинической смерти. — Но в истории болезни это фиксируется? — Конечно. Это состояние предполагает проведение реанимационных мероприятий, и все, что предпринимают врачи, фиксируется поминутно и поэтапно, согласно соответствующим протоколам. — Можно ли считать состояние глубокого наркоза приблизительной моделью клинической смерти? Ведь и в это время сознание выключается, нет активной сердечной деятельности, пациент может быть подключен к аппарату искусственного дыхания... — Если это и модель, то и в самом деле очень приблизительная. Ведь что такое клиническая смерть? — Это, когда останавливается сердце и человек перестает дышать... Просто люди, побывавшие в глубоком наркозе, видят картины, схожие с теми, о которых говорят те, кто перенес клиническую смерть: как правило, это бесконечные коридоры... — Есть только один препарат, который иногда может приводить к галлюцинациям. Это кетамин. Он используется при проведении краткосрочных операций или как компонент общей анестезии. Что же касается свидетельств людей, перенесших клиническую смерть, о свете в конце тоннеля... Знаете, за тридцать лет своей врачебной практики я ни от одного пациента ничего подобного не слышал. А случаи были очень серьезные. Вспомнить, хотя бы, 90-е. И огнестрельные ранения в упор, и ножевые, проникающие в сердце... — Братва? — Ну почему... Сотрудники милиции. Я, кстати, слежу за их судьбой. Двое наших бывших пациентов по-прежнему на оперативной работе. — Официальная медицина утверждает, что видения, которым иногда подвержены люди в состоянии клинической смерти, вызывает кислородное голодание. Однако есть исследования, которые доказывают, что у некоторых пациентов даже в момент клинической смерти никакого кислородного голодания не было! Тем не менее яркий свет в конце тоннеля они видели... — Есть наука, а есть псевдонаука. Я бы хотел посмотреть на материалы этих исследований. Клиническая смерть — это в любом случае нарушение крово­снабжения головного мозга, что неминуемо влечет за собой кислородное голодание. Галлюцинации могут возникнуть в период постреанимационной болезни, которой не избежать. Ведь во время клинической смерти страдают клетки не только головного мозга, но и других органов. Их структура и функции нарушаются. В такой ситуации вполне могут возникать различные галлюцинации... Да и вообще клиническая смерть приводит к очень серьезным последствиям. Многие навсегда становятся инвалидами. Происходит расстройство психики, логического мышления. Хотя иногда бывает наоборот. Однажды нашим пациентом стал известный профессор, перенесший клиническую смерть. Он месяц находился на аппаратном дыхании. Так вот, выписавшись, а ему было уже за семьдесят, он написал две блестящие монографии, изданные затем в России. То есть в данном случае произошел всплеск интеллекта... — Еще что-то выдающееся можете вспомнить? — Множество уникальных случаев было... Взять минувшее лето. Парнишка двадцати двух лет получил на производстве тяжелейшую электротравму, которая привела к клинической смерти. Его 40 минут реанимировали, но он выжил... — Но ведь принято считать, что биологическая смерть наступает через пять минут после клинической. — Это если не будет начата реанимация. Если же вовремя к ней приступить, то состояние клинической смерти может длиться и полчаса, и сорок минут. В это время делается искусственная вентиляция легких, вводятся соответствующие препараты. И люди возвращаются к жизни. — Как вы относитесь к исследованиям, доказывающим, что в момент смерти человек становится легче, и это из-за того, что его тело покидает душа? — Критически. — И в то, что душа есть, тоже не верите? — Верю. Но таинство души — это настолько сложно и непонятно. Не думаю, что мы когда-то сможем его постичь. Об околосмертном опыте написано довольно много. Но в строго научном плане существованию души нет подтверждений. Есть эксперименты, говорящие и «за», и «против». Например, ученые выяснили: если стимулировать электрическим током одну из зон головного мозга, то человеку может показаться, что он покидает свое тело. Как в момент клинической смерти... Психиатры часто сравнивают нашу нервную систему с суперсложным компьютером, когда любой, самый незначительный сбой может привести к различным расстройствам. А они весьма распространены в современном мире из-за политических, экологических, техногенных и прочих катаклизмов. Человек, как губка, впитывает в себя весь жизненный негатив, который приходит затем в ночных кошмарах. Быть может, именно поэтому так хочется верить в бессмертие? В то, что где-то там, в ином мире, нет ни подлости, ни зависти, ни лжи, ни жестокости. Но, к сожалению, мы никогда не узнаем, так ли это. Ведь сначала нужно умереть.