Дама с огоньком

В понимании многих женщин слово “тушить” неразрывно связано с приготовлением пищи. У Светланы Бобрышевой оно ассоциируется с горением, взрывом и средствами их ликвидации. Хотя и готовит она тоже замечательно. “Лисий хвостик” — Светлана Николаевна, неужели вам интереснее изучать природу взрыва, чем ездить с семьей на шашлыки? — Одно другому не мешает. Кстати, приготовление шашлыка, в отличие от горений как таковых, я считаю больше мужским занятием. Они хорошо готовят мясо. А что касается взрывов, стала этим интересоваться, потому что очень любила химию в школе. Настолько, что решила поступать в Ленинградский технологический институт имени Ленсовета на специализацию “Ракетное топливо”. — Работали на Байконур? — Точно. После института меня распределили в академгородок всего в часе лета от знаменитого Новосибирска. Там в НИИ мы сначала работали над составом ракетного топлива, а затем производили его в минимальных количествах. Не больше 15 граммов в сутки. Если образцы получались удачные, неподалеку, на опытных производствах, изготавливали до полтонны такого вещества. — Не страшно было ехать в алтайские дали? — Что вы! Очень манила романтика. Это был 1977 год — самое развитие космонавтики, вся страна жила в едином порыве к звездам. Быть сопричастным к такому — это ли не счастье?  

“Девушек на специализации “Ракетное топливо” училось немного. В общем, это хоть и не женская, но очень интересная область науки и практики”.

  — И тем не менее через несколько лет вы оказались в Беларуси… — Начали возникать кое-какие проблемы на опытных производствах. А у меня к этому времени уже был маленький ребенок. Честно признаюсь: в какой-то момент стало страшновато. Представьте: лаборатория, инфракрасный свет, все сотрудники с ног до головы одеты в белые хлопчатобумажные шапочки, костюмчики, бахилы, потому что вещества, с которыми мы работали, могли взорваться от любого чирка обувью о пол или от попадания дневного света. — То есть ночью работали в целях безопасности? — Да. Ракетное топливо — это смесь компонентов. Некоторые из них при синтезе выделяют пары рыжего цвета, которые мы в шутку называли “лисьим хвостиком”. Он шел из трубы, “растущей” посреди холмиков, усыпанных земляникой, и в окружении корабельных сосен. — Получается, это были режимные объекты? — Конечно, такие предприятия работали на оборонку и были обнесены колючей проволокой. Но закрытый статус абсолютно никого не угнетал, потому что там жили энтузиасты, романтики и единомышленники, которые мечтали приносить пользу своей стране. С большой теплотой вспоминаю те времена. Жидкие кристаллы? В мозге! — В наш город вы попали в начале 1980-х. Насколько было интересно работать здесь, учитывая, что у нас нет ракетных производств? — В Гомель я переехала, потому что у меня тут были родственники. На работу устроилась в Институт механики металлополимерных систем, поступила в аспирантуру, написала кандидатскую диссертацию. Вместе с коллегами получила патент на собственное открытие. — В какой области? — Однажды академик Белый задался вопросом: “Что у человека есть такого, что у него суставы работают всю жизнь, а ни один механизм так не может?”. Действительно: мы двигаем руками и ногами в разных направлениях, и у здоровых людей они до конца жизни не отказывают. Но ни один подшипник так не может. Очевидно, дело в смазке. Мы начали исследовать эту тему. Опыты проводили на мясокомбинате — расчленяли суставчики годовалых бычков и отбирали суставную смазку. В итоге нашли компонент, который как раз и обеспечивает безызносное трение. — У людей такая же смазка в суставах? — Не совсем. Но похожая. Дальнейшие исследования проходили на базе Института ортопедии и травматологии в Минске. Там лечатся люди с профессиональными повреждениями — балерины, спортсмены. При операциях анализировалась их смазочная жидкость, благодаря чему мы опять выделили тот же самый компонент. Оказалось, что по своей природе он относится к классу жидких кристаллов. На его основе нам удалось сделать техническую смазку для механизмов. — Но в медицине ваше открытие не применяется? — Для широкого распространения нужны еще более масштабные исследования — на обезьянах. Причем придется дождаться, пока они дадут третье поколение. Кстати, интересная деталь — больше всего таких жидких кристаллов в мозге, поэтому мы экстрагировали их именно из спинного мозга бычков. — Судя по такому подробному рассказу, вам понравилось? — Успешный результат всей работы понравился. А сам процесс препарирования животных — это, конечно, не мое. Какое молоко голубое! — На этом ваши медицинские опыты закончились? — Сугубо медицинские — да, но не химические. В 1986 году случилась катастрофа на Чернобыльской АЭС, и нам поставили задачу разработать адсорбент радионуклидов. Мы привезли землю из Бартоломеевки, что под Веткой, и в нее посеяли бобовые, корнеплоды, злаки, а затем засыпали нашим адсорбентом. Через какое-то время посмотрели результаты на делянках. На той, что была обработана нашим веществом, выросли продукты со значительно более низким содержанием радионуклидов. — Разработку взяли на вооружение? — Исследования продолжались, а я уже занималась другими темами. Так что точно не знаю. Но расскажу такой забавный случай. В качестве эксперимента наш адсорбент отдали в один из колхозов. Через какое-то время выяснилось: вместо того чтобы засыпать им поля, сельчане стали подмешивать его в корм коровам. Видимо, чистое молоко их интересовало куда больше, чем чистое зерно. Содержание цезия и стронция, действительно, значительно понизилось, но молоко было… голубое. Потому что химикат, который входил в состав адсорбента, был красящий. Лед и пламя — Насколько вам сегодня интересно работать в гомельском институте МЧС? — Весьма, потому что я вернулась к своим любимым теориям горения и взрыва. — Но ведь теперь это больше кабинетная, лекционная работа? — Отнюдь. Мы занимаемся научными исследованиями, проводим испытания, в том числе и натурные. Конечно, пока не в том объеме, в котором хотелось бы, потому что в нынешнем здании института очень сложно что-то зажигать и взрывать даже в учебных целях. Но скоро будет построен новый современный корпус, оснащенный по последнему слову техники. В нем у нас будут специализированные лаборатории, в которых курсанты смогут наблюдать, как при малейшем импульсе взрываются инициирующие вещества, например, гремучая ртуть или пикриновая кислота. — Зачем, ведь они на дороге просто так не валяются? — Совершенно верно. Но иногда они используются в нехороших целях, в терактах. Наши специалисты должны быть всегда готовы грамотно противостоять любой угрозе. — Не случайно, если какой-нибудь больной на голову человек сообщает о том, что школа или вокзал заминирован, на объект выезжает подразделение МЧС… — Разумеется. За рубежом в этой работе задействуются и специально обученные собаки, натасканные на обнаружение подозрительных предметов. А при атомных электростанциях в Европе работают стационарные подразделения пожарных. Нам этот опыт интересен, потому что в Беларуси будут строить собственную АЭС. — Недавно на реках взрывали лед. Эту работу ведь тоже проводили ваши выпускники? — Да. Но они, конечно, использовали минимальные заряды горнорудной направленности. Взрывчатые вещества различаются своими свойствами: одни используются в военных целях при боевых действиях, другие — в промышленности, например, в геологоразведочных целях, при добыче нефти, третьи — при создании ракетного топлива. — А вот несколько лет назад на Украине сошли с рельсов вагоны с фосфором… — Они справлялись своими силами. И делали это неправильно. Теперь мы этот случай рассматриваем на занятиях в качестве отрицательного примера. Вообще разбираем с курсантами все техногенные аварии, которые происходят в мире. Анализируем, как нужно поступать. Это как раз тот случай, когда лучше учиться на расстоянии. Химическая квартира — Возвращаясь к вашей научной деятельности, над чем сейчас работаете? — Вместе с моим адъюнктом подполковником Василием Бондаруком и преподавателем, химиком-энтузиастом Людмилой Кашлач разрабатываем огнетушащий порошок. Бывают случаи, когда гасить водой или пеной нельзя — например, если горят нефтепродукты или полыхает трансформаторная будка. Тогда выход один — тушить порошком. Он универсален — в отличие от воды, не является проводником и не замерзает зимой. Его мало нужно. — Так вроде за границей давно таким тушат? — Да, но отечественных аналогов практически нет. Мы вынуждены закупать российские. Это достаточно дорого, поэтому приобретаем что подешевле, а значит, и не такое эффективное. Наша разработка состоит из компонентов, которые можно “брать” в Гомеле и пригородах. Сейчас мы оптимизируем состав и технологию производства так, чтобы с минимальными затратами получить порошок максимальной эффективности. Апробирование небольших партий уже идет. Скоро будут и полномасштабные натурные испытания большой партии на полигоне. — Там специально по такому случаю что-то взорвут? — Нет, просто создадут очень большой очаг возгорания. Например, зажгут 50 литров бензина. Пламя высотой более трех метров и диаметром около 1,5 метра, с высокой, турбулентной интенсивностью горения придется погасить одним обычным огнетушителем, в котором будет менее трех килограммов нашего порошка. Если все пройдет успешно, то вполне возможно, что на базе Гомельского химзавода наладят промышленное производство нашего изобретения. — А есть у вас такие разработки, которые могут быть полезны обычным людям, не связанным с химическими продуктами? — Таких людей нет (улыбается). Наши квартиры сверху донизу напичканы химией, имеющей высокую огнеопасность. Пенопласт, ДВП, ДСП, ПВХ, линолеум, теплоизоляция, ламинат, жалюзи, подвесные потолки — все это синтетические материалы, которые способны легко воспламеняться. Помочь обезопасить их могут только антипирены — специальные вещества, понижающие горючесть. Я со своими курсантами, магистрантами и адъюнктами занимаюсь разработкой таких добавок. И успешно. Мы добавляем в полимерную ленточку всего 1,5 процента нашего антипирена, а огнеопасность значительно снижается. При этом абсолютно не изменяется качество изделия, его внешний вид. А некоторые свойства даже улучшаются — повышается прочность.