Боцман с погибшего “Новороссийска” 16 лет кричал по ночам и звал Эдика

“Гомельская праўда” продолжает рассказывать о моряках, уроженцах Гомельщины, служивших на легендарном линкоре. Их родные до сих пор живут на гомельской земле, и после каждой публикации в редакции раздаются звонки. Мария Гапоненко позвонила, чтобы рассказать: ее муж чудом выжил в той страшной катастрофе. Зная, как долго и мучительно агонизировал линкор, представить это было непросто. Свидетель трагедии, которая вначале замалчивалась, а потом обрастала версиями и слухами — почему он был нем все эти годы, почему не рассказал до сих пор, как это было? Быть может, расскажет сейчас? Однако оказалось, что Борис Коновалов, так звали моряка, несколько лет назад умер. А Мария Гапоненко позвонила для того, чтобы газета опубликовала групповой снимок, где ее муж снят вместе с другими моряками из команды “Новороссийска”. Вдруг кто-то узнает на нем кого-то из близких, ведь на борту линкора, затонувшего после ночного взрыва в северной бухте Севастополя 29 октября 1955 года, было 1577 человек экипажа и наверняка родственники многих до сих пор живы. Мы договорились с Марией Ивановной о встрече. Мария Гапоненко попросила опубликовать этот снимок. Вдруг кто-то найдет на нем знакомое лицо?
Статная миловидная женщина встретила меня на крылечке аккуратного домика в частном секторе Волотовы. Пригласила войти, достала альбом с фотографиями. Выяснилось, что Борис Савельевич был первым мужем Марии Ивановны. Они расстались после шестнадцати лет брака, и все эти годы их обоих преследовало эхо той страшной трагедии.
— Расскажите, как вы познакомились?
— После бухгалтерских курсов я работала учетчицей в деревне Носовичи, здесь под Гомелем. Трактор вспашет — еду обмеряю. Ездила на велосипеде. И как-то возле сельсовета колесо спустило. И тут моряк подходит, в форме. Как сейчас помню, говорит: “ай-ай-ай, девушка, что же вы на таком дряхлом велосипеде ездите?” и помог мне колесо накачать.
— Какой это был год?
— 1956-й. Мне восемнадцать исполнилось, а Борис уже демобилизовался. Потом он у нас в клубе на танцах появился, а я подружкам перед этим рассказала, что с моряком по­знакомилась.
— Долго встречались?
— Где-то полгода. Он замуж меня звать к родителям пришел. Меня мама потом спросила: что же ты, Маня, нам ничего не рассказала? А я отвечаю: так мне никто предложения не делал. В общем, в мае сваты к нам в дом приехали, а в июле мы расписались.
— О “Новороссийске” муж часто вспоминал?
— Все шестнадцать лет, которые мы прожили вместе, он кричал по ночам и звал Эдика. Это друг его был лучший. А знаете, что такое флот­ская дружба? Это когда все пополам. Эдик, говорил муж, был из Гомеля. Борис почти каждую ночь просыпался в холодном поту, подхватывался с криком “Эдик!” и падал на подушку.
— А о самой трагедии, что он рассказывал?
— Говорил мало. Все держалось в тайне, и он не имел права ничего разглашать. Да и вспоминать об этом было тяжело. Это сейчас, когда случаются какие-то катастрофы, на помощь пострадавшим приходят психологи. А раньше с психологическими травмами приходилось справляться самостоятельно. У мужа эта травма осталась на всю жизнь.
— Но о чем-то он все-таки говорил?
— Говорил, что когда произошел взрыв, экипаж спал. Началась суматоха, все бегали в растерянности. Борис за борт прыгнул. Вода ледяная была, но он там много времени провел. Держался из последних сил. Вспоминал, что одни головы из воды виднелись. Все барахтались, и он барахтался. И когда сил почти не осталось, с одного из катеров, пришедших на помощь, спасательный круг бросили. За него ухватился человек, который был ближе. Его стали вытаскивать, и муж успел схватить этого моряка за ногу. Рассказывал, вцепился в эту ногу так, что никакими силами его рук разжать было невозможно. Потом стало известно, что это вроде бы командир какой-то был.
— Скажите, обида жила в нем? На то, что эта трагедия замалчивалась, а те, кому удалось спастись, никаких привилегий не получили?
— Никакой обиды у него не было. Хорошо, что жив остался… Остался ли в живых Эдик, друг Бориса Коновалова? Судя по всему, нет. Фамилию моряка Мария Ивановна не помнит. В списке экипажа линкора “Новороссийск”, найденного в Интернете, я обнаружила шестерых моряков с именем Эдуард. Погибли двое. Мичман Эдуард Меняйлов и старший боцман Карлен (Эдик) Григорян. Примечательно, что и Борис Коновалов, старшина первой статьи, тоже был старшим боцманом. А рядом с именем Карлен в скобочках стоит имя Эдик. Но с другой стороны, в Книге Памяти Севастополя, в списке уроженцев Гомельщины, погибших на “Новороссийске”, Карлена (Эдика) Григоряна нет. А вот гомельчанин есть. Это матрос Самуил Либкус. Быть может, друзья и его тоже звали Эдиком? Мы вряд ли об этом узнаем. Мария Ивановна вспоминает, что когда они уже не один год были женаты, к ее мужу приезжал отец его друга Эдика. Высокий, говорит она, представительный мужчина. Они с Борисом долго сидели и разговаривали. О чем, Мария Ивановна не знает. После того, как “ГП” написала о гибели “Новороссийска”, в редакцию позвонила еще одна гомельчанка. Это Алла Гладкая. Удивительно, но ее муж тоже служил на “Новороссий­ске” и тоже сумел спастись. Его звали Ярослав Гладкий. К сожалению, и его уже нет в живых. Выяснилось, что о гибели “Новороссийска” Алла Алексеевна также знает совсем немного. Муж с ней тоже никакими подробностями не делился. На линкоре он был матросом, комендором зенитным 9-й батареи. Его имя есть в списке экипажа затонувшего корабля.   Матрос Ярослав Гладкий (в центре)
 Алла Алексеевна помнит из рассказов мужа только то, что он также долго находился в воде, спрыгнув за борт после взрыва. Так же как и Борис Коновалов, матрос Гладкий потом лежал в госпиталях. Правда, судя по групповому фото, на обратной стороне которого стоит 1957 год, демобилизовался он позже, чем муж Марии Ивановны. Хотя истории обеих семей очень похожи. Алла Алексеевна познакомилась с Ярославом Анатольевичем в 1960 году на остановке возле старого, как сейчас говорят, универмага. Потом была встреча на танцах в клубе, несколько месяцев романтических свиданий и свадьба. Правда, в семейном альбоме Аллы Гладкой оказалось больше снимков и пожелтевших от времени документов. Вот справка, из которой видно, что отец ее мужа, Анатолий Станиславович Гладкий, был репрессирован, а потом реабилитирован посмертно. В семейном архиве семьи Гладких много пожелтевших документов А вот две грамоты. Они говорят, что его сын матрос Гладкий уже после гибели “Новороссийска” имел успехи в боевой и политической подготовке, нес безупречную службу и был активным участником художественной самодеятельности. Жаль, что фото не подписаны. Невозможно понять: во время или после службы на “Новороссий­ске” они сделаны.
На винте корабля
Палубу драить нужно до блеска
Фото из семейного архива Гладких с Никитой Хрущевым и югославским лидером Тито. Не понять, к сожалению, что это за корабль.
На фото стоит 1957 год. Значит, вместе с этими моряками старший матрос Ярослав Гладкий служил уже после гибели "Новороссийска". Четверо смелых

До или после “Новороссийска”?
Отчего же все-таки погиб “Новороссийск”? Версия, что его взорвали итальянские подводные пловцы, стала ключевой сравнительно недавно, после публичных откровений одного из этих диверсантов. Корабль, как известно, изначально принадлежал Италии и назывался “Джулио Чезаре”. Советскому Союзу, напомним, он достался в результате репарации после Второй мировой войны. Однако оба моряка, со слов их жен, говорили, что взрывное устройство было специально спрятано в его носовой части еще до передачи линкора СССР. Оно и стало причиной взрыва. В течение всего времени, прошедшего с момента гибели “Новороссийска”, эта версия была одной из самых жизнеспособных. Но речь сейчас не об этом. “ГП” публикует пожелтевшие от времени снимки из семейных альбомов Марии Гапоненко и Аллы Гладкой. Всмотритесь в эти лица. Возможно, они вам знакомы. А вот жены обоих моряков не знают друг о друге, хотя живут практически рядом — в Волотовском микрорайоне. Вероятно, не были знакомы и сами моряки: ведь экипаж “Новороссий­ска” насчитывал более полутора тысяч человек.