Записки белого генерала. Часть тринадцатая (окончание)

Акции протеста торговцев

В начале 1922 года аппетиты советских властей по наложению всяких сборов на торговцев разыгрались настолько, что последние не могли дальше вести свое дело и начали закрывать свои предприятия. В последних числах февраля перед самым моим отъездом из Гомеля на Румянцевской улице перед зданием финотдела, помещавшемся в здании бывшего Северного банка, я видел толпу более 2 000 человек, которая состояла из торговцев всевозможных видов, принесших свои торговые свидетельства с отказом от торговли на будущее время, ввиду невозможности ее вести вследствие сильных поборов. Толпа, состоявшая главным образом из евреев, была нервно настроена, жестикулировала, шумела и волновалась, оцепленная конными красноармейцами стоящей в Гомеле ХI кавдивизии, со стороны которых шла отборная площадная ругань по адресу толпы. Сновали милицейские, и красовался гордо на коне начальник губернской милиции Фернебок. Недоставало только конных жандармов и казаков, да красноармейцы были рваные, а то была бы полная картина прежнего «произвола полиции», а не свободного митинга при рабоче-крестьянской власти. Я поспешил благоразумно удалиться, и не знаю, чем кончилось дело, так как в тот же день выехал из Гомеля, но в Петрограде читал в «Петроградской Правде» телеграмму о том, что в Гомеле забастовали торговцы.

История нэпмановского булочника

Не могу не вспомнить горячих жалоб известного в Гомеле булочника, который горько жаловался на то, что он поверил советской власти и с появлением Нэпа открыл свое прежнее дело. «Вы подумайте только, как я попал впросак, как я оказался глуп, поверив советской власти. Я поверил советской власти, я, которого в нашей еврейской среде считают настолько умным, что даже со мной советуются раввины! Пришел Нэп, надо как-нибудь жить. У меня большая семья, которую надо содержать, раньше были деньги, имущество, все это у меня отобрали, как у буржуя, и вот я решил снова работать. Для открытия дела мне нужно было 20 000 000 рублей, и я, достав их под громадные проценты, так как вы сами знаете, какие теперь берут, начал дело. Вы сами знаете, с какими трудностями теперь можно достать муку в таком количестве, чтобы открыть булочную. Сколько надо заплатить за привоз, сколько денег затратить на взятки, но все это я проделал, дело верное, нужда в моем товаре у населения большая, и мне казалось, что я наживу деньги. При самом открытии пекарни я уже наткнулся на затруднения: оказалось, что рабочих я могу нанять только через профсоюз, который на мое заявление, после некоторой волокиты, прислал их мне, но не тех, которых мне нужно было. Так, например, вместо булочников и кондитеров прибыли хлебопеки черного хлеба. Когда же я заявил, что они мне не нужны, профсоюз ответил, что я должен держать тех мастеров, которые состоят в профсоюзе и что других я не получу, а этим должен платить жалование, хотя бы я в них и не нуждался. Со стороны же, помимо профсоюза, взять кого-либо я не имею права. Пришлось самому стать на работу, чтобы кое-как на скорую руку обучить этих мастеров печь булки и делать пирожные. Все это, конечно, отрывало меня от организации дела и хлопот по приобретению клиентов. Открыл я дело в октябре месяце, заплатил за право торговли три миллиона за один месяц, — больше не принимали, так как было заявлено, что неизвестно, какая цена будет в следующем месяце. В ноябре заплатил шесть миллионов, в декабре десять, в январе пятнадцать, а вот теперь в феврале получил уведомление, что должен внести тридцать миллионов. Помимо этих государственных сборов, сколько я внес миллионов по приказу Губисполкома, когда были разные «недели». Теперь у меня нет тридцати миллионов, но тем не менее я мог бы их достать и внести, если бы у меня была уверенность в том, что в следующем месяце цена за право торговли опять не повысится, а уже тогда я не буду в состоянии внести эту новую сумму, и поэтому мне приходится закрывать свою торговлю, неся убытки, так как кроме вымогательств от советской власти я ничего не вижу, и мне грозит разорение. Нет, при советской власти нельзя торговать, можно только спекулировать, и я на этом попался«.

Успех «ресторанного бизнеса»

С Нэпом в Гомеле появилась масса ресторанов, в которых можно было получить открыто 20% вино, разрешенное к продаже советской властью, а из-под полы — сколько угодно спирту. Конечно, все это за баснословно дорогую цену; тем не менее рестораны, особенно к вечеру, были всегда переполнены. Здесь кутила новая советская аристократия: нэпманы, чекисты, коммунисты воинских частей и разных советских учреждений; играла музыка, лилось вино рекой, но вместе с тем здесь же происходили аресты агентами Чека — часто даже по собственной инициативе, а иногда бывала револьверная перестрелка между пьяными. Чтобы не закрыли ресторан, содержателю приходилось платить громадные деньги, помимо тех колоссальных поборов, которыми облагались рестораны за право торговли, и на всевозможные пожертвования в пользу голодающих в Поволжье, на улучшение быта красноармейца и т. п. Тем не менее число ресторанов в Гомеле быстро увеличивалось.

Дело бывшего миллионера

Главная приманка для посетителей, конечно, был спирт и самогон. Спирт добывался, главным образом, с ректификационного завода, находящегося в предместье Гомеля Ново-Белице¹. Этот завод функционировал и в прежнее время, принадлежа некоему Гуревичу, гомельскому миллионеру. В период захвата власти большевиками Гуревич, как и остальные буржуи, был основательно пощипан, сидел в тюрьмах Чека, но каким-то образом остался жив. Завод его уцелел от разграбления, и большевики в начале 19-го года, еще до введения Нэпа, решили его открыть, так как им был нужен спирт «для технических и медицинских целей». Гуревича выпустили из тюрьмы, мобилизовали и назначили управляющим его собственным заводом, как спеца. Дело пошло хорошо, добывался чистый спирт и вместе с тем добывали этот спирт с завода нелегальным путем спекулянты, которые поставляли его в рестораны, а также и продавали частным лицам в Гомеле. Дело было доходное, так как спекулянты брали большие деньги за спирт, но и хищения на заводе были тоже большие. Там спирт воровали все, кто хотел, из служащих и рабочих. Занимался, если не воровством, то во всяком случае попустительством к этому и сам Гуревич, так как это было куда прибыльнее и доходнее, чем одно нищенское жалованье управляющего завода. В конце концов, он по доносу в Чека, очевидно, не поделившись с кем-то доходами, в октябре 1921 года был арестован и посажен в Гомельскую тюрьму. Следствие по его делу шло что-то очень долго, говорили, что с него спрашивали взятку в восемьдесят миллионов, чтобы потушить его дело, но он не давал, и в феврале 1922 года, когда я уже уехал из Гомеля, он еще все сидел в тюрьме. Однако, с арестом Гуревича и с назначением на его место коммуниста «добыча» спирта с завода спекулянтами по прежней системе не прекратилась. Только спирт поднялся в цене. Так, например, летом 1921 года бутылка очищенного спирта стоила 50 — 60 тысяч, а в феврале 1922 года она дошла до 800 000 рублей.

Новые деревенские шинкари

Кроме спирта у тех же спекулянтов всегда можно было достать и самогон, который они приобретали у окрестных крестьян, цена которого поднялась с трех тысяч до ста за бутылку. Самогон гнался крестьянами первобытным способом, но в огромном количестве по всей Гомельской губернии и особенно на хуторах, где вырабатывать его было сравнительно безопаснее, чем в деревне, за отсутствием соседей, а следовательно, и доноса властям. Почти в каждой деревне Гомельского уезда стояли конные части ХI кавдивизии, и присутствие их обыкновенно стесняло самогонщиков, на хуторах же, которые, ввиду своей разбросанности, были свободны от постоя войск, гнать самогон было удобнее. Но все-таки и деревня не особенно отставала в этом деле, хотя самогонщикам и приходилось тратиться на взятки коммунистам ячеек эскадронов для избежания доноса. Самогон дело прибыльное для крестьянина, а если принять во внимание, что в прежнее время в деревне было сильно развито шинкарство, то теперь люди, опытные в этом деле, зарабатывали большие деньги. С окончанием полевых работ, а особенно к рождественским праздникам, в каждой деревне и хуторе была приготовлена масса самогона как для продажи, так и для собственного потребления. Мне приходилось при разъездах по имениям в качестве агронома-инструктора часто заночевывать в пути на хуторах. Сначала встречали в первый раз обыкновенно недружелюбно, как советского служащего, но когда после разговора хозяин выносил заключение, что не сочувствуешь большевикам, да еще узнавали, что я бывший офицер, тон обыкновенно менялся, и хозяин просил поужинать чем Бог послал. Появлялось на столе жареное сало, картофель, борщ, самогон, и дружеская беседа затягивалась далеко за полночь. При следующем же посещении принимали уже как своего человека и обязательно угощали самогоном. В деревне пьют теперь так, как не пили в прежнее время, когда существовали казёнки²; пьют все: и старый, и малый. Пьянство тяжелое, нездоровое: от самогона болит голова и расстраивается желудок, но тем не менее это теперь единственная утеха для мужика. На Рождество 1921 года в Гомеле ходили рассказы о гомерических попойках в деревнях.

¹ Современный Гомельский ликеро-водочный завод. ² В царской России сохранялась государственная монополия на производство и продажу водки, которую можно было купить только в специальных казенных винных лавках, над входом в которые, кстати, как и при входе в любое государственное учреждение, красовался государственный герб: двуглавый орел.

Подготовили Валентина Лебедева, Ирина Такоева