Записки белого генерала. Часть восьмая

Продолжение публикации мемуаров генерала Иродиона Андреевича Данилова “Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков”.  (Начало в “ГП” №120 — 121, 122, 124 — 125, 127, 130, 136 — 137, 140 — 141)

Яблочно-грушевый край

Не лучше дело обстояло и с фруктовыми садами. В Западном Крае вообще, а в окрестностях Гомеля в частности — громадное количество фруктовых садов, завоевавших себе рынки в столицах и славившихся своими фруктами, главным образом яблоками и грушами. Здесь, благодаря климату и почве, а также рационально поставленному ведению садоводства, произрастают всевозможные сорта яблок, отличающиеся как хорошим приятным вкусом, так и выносливостью к перевозке. Как в самом городе, так и в окрестностях везде были частые фруктовые сады, образцово поставленные, приносившие в прежнее время громадный доход владельцам. Особенно большое количество их было в окрестностях деревни Брилево. В настоящее время все эти сады были отняты от прежних владельцев и числились за Гомельским Уземотделом, который раздавал их в пользование различным коммунистическим организациям для эксплуатации. Получил в этом году и Упродгуб один сад в самом городе, так называемый «Лисовского» (сад располагался на пересечении современных улиц Пушкина и Ланге, вокруг «Охотничьего домика» — прим. публикаторов), и сад у деревни Брилево, бывший Мельникова. И что это была за эксплуатация! В 1921 году был сравнительно небольшой урожай, так как ему предшествовал урожай 1920 года, и деревья в этом году отдыхали, но, тем не менее, все-таки яблок было такое количество, что их девать было некуда. Прежде, когда эти сады были в опытных руках хозяина, то он, предвидя урожай, заранее нанимал рабочих, которые под его наблюдением осторожно снимали фрукты, сортировали, укладывали в ящики и отправляли на железную дорогу для транспортирования на столичные рынки.

Беспощадная борьба с урожаем

Теперь же урожай яблок застал врасплох коммунистическую власть. Продавать их было нель­зя, так как в то время продажи по коммунистическим декретам не могло быть, а девать их было некуда. И вот приказано было их сушить — с тем, чтобы потом выдавать их в пайке как суррогат чая. Но сушилок в городе, приспособленных к этой цели, оказалось очень мало, и масса яблок сгнила. Самый сбор фруктов производился крайне варварским способом. Обыкновенно для этого красноармеец влезал на дерево и принимался усиленно его трясти: яблоки сыпались, как горох, бились о землю и, конечно, впрок уже не годились. Это еще и не так важно, но крайне жалко было смотреть, как ломались при этом деревья. Красноармейцы мало заботились о сохранении дерева и на замечания быть осторожными в обращении с ними отвечали: «Все равно ведь — советское». Конечно, масса фруктов расходилась по рукам, потому что заведующему садом, чтобы соблюсти свои личные интересы, нужно было дать кое-что и служащим Упродгуба. Тем более что начальником Упродгуба приказано было отправить несколько вагонов фруктов в Москву в подарок членам Реввоенсовета Республики, а также и в штаб фронта в Смоленск. В конце концов высушено яблок было очень мало, и кому они выдавались зимой — неизвестно, так как в красноармейский паек входила по-прежнему вместо чая жженая морковь. Результаты же такой эксплуатации сказались на саде: осенью заведующий садом подал рапорт о том, что необходимо вычистить сад, вырубив в нем более трех тысяч яблонь, засохших на корню. Осенью же понадобилась окопка деревьев, для чего был назначен несколько раз субботник, но лучше бы его и не делали: люди, совершенно не заинтересованные в этой работе и согнанные на этот субботник против своего желания и воли, окапывая деревья, только портили корни, и я думаю, что в сезон 1922 года в этом саду оказалось еще более засохших деревьев. К этому надо прибавить, что в распоряжении заведующего садом не было ни садового инструмента, ни опрыскивателей для уничтожения вредителей деревьев, ни извести для обмазки их. Тщетно он подавал об этом рапорты в течение осени и, наконец, зимой, готовясь к весне, но ничего не мог добиться, так как денег на приобретение всего этого не отпускалось, да и купить-то не было где. Подобное безобразие происходило также и во всех садах военсовхозов Упродгуба по губернии, а также и в других огромных садах Гомеля, принадлежащих Уземотделу. Везде имело место крайне хищническое ведение хозяйства, которое вело к полной разрухе и истреблению всего того, что с таким упорным трудом создавалось в продолжение десятков лет людьми, относившимися с любовью к этому делу. Теперь же стояли у этого дела люди, ничего не понимающие, ничем не заинтересованные и, следовательно, смотревшие на него как на «советское». Мне неоднократно приходилось слышать от специалистов, бывших садовников в этих садах, что, если будет вестись так садовое хозяйст­во и впредь, то не больше как года через два-три надо ожидать полной гибели фруктового садоводства в губернии. Так велось хозяйство в имениях, находящихся в ведении Упродгуба.

Важные персоны с наганом

Моя служба инструктора-агронома заключалась, собственно говоря, в том, чтобы ездить по имениям и составлять акты о неурожае того или другого вида сельскохозяйственного производства. Везде у дела стояли люди, совершенно с ним незнакомые, невежественные, с крайне растяжимой совестью, заботившиеся, главным образом, о своем кармане. В учреждениях сидело несколько прежних специалистов, мобилизованных на эти должности советской властью, но они были только пешками в руках комиссара учреждения, по большей части молодого еврея, бывшего при старом режиме мальчиком на побегушках в какой-нибудь лавке. Теперь это была важная персона с наганом на боку, говорившая много о контрреволюции, саботаже буржуазии, к которой причислялись и эти голодные и нуждающиеся спецы, решения которого должны были приводиться безапелляционно в исполнение. Конечно, эти спецы, хотя бы только для того, чтобы их оставили в покое, исполняли явно абсурдные распоряжения комиссаров, и результатом этого являлась крайняя неразбериха. Надо заметить, что с демобилизацией армии и сокращением ее за штатом осталось много коммунистов, которым надо было дать места. Люди эти были совершенно невежественные, едва грамотные, у них была заслуга перед Советской властью в том, что каждый из них в свое время расстрелял или выдал в руки Особого Отдела В. Ч. К. нескольких белогвардейцев, офицеров или бандитов. И поэтому Советская власть не могла оставить подобного человека без пайка и приличного содержания, тем более что коммунистическая партия требовала, чтобы во всех учреждениях, где не положено было быть комиссарам, во главе стояли коммунисты, мотивируя свое требование тем, что ее члены будут глазами и ушами Советской власти и не допустят контрреволюции. Таким образом, чтобы быть начальником какого-либо советского учреждения, не надо быть специалистом какого-либо дела, надо быть только коммунистом, которому подчинены уже спецы. При таком порядке положение спецов крайне незавидное: они должны унижаться перед коммунистами, заискивать их расположение и не расходиться с ними во мнениях, хотя бы это и противоречило их знанию, опыту и совести. В противном случае, как бы ни был прав спец, мнение и желание начальника-коммуниста всегда восторжествует, а спец в лучшем случае может быть перемещен в худшее место, если не познакомится с Чека, благодаря личной мести коммуниста. Даже если спецу и удастся доказать свою невиновность, то перспектива отсидеть в тюрьме и в застенках Чека от 4 — 6 месяцев, пока ведется о нем следствие, голодая и рискуя получить тиф, который там не переводится, едва ли заставит такого спеца быть стойким в своих убеждениях и не поступиться ими в состязании с начальником-коммунистом. Принимая же во внимание, что все, в том числе и спецы, издерганы нервами и душой, что все они, как и другие, перенесли и переносят жестокую нужду, обременены семьями и в поисках средств к жизни должны прибегать к взяткам, спекуляции и даже хищению казенного имущества, чем занимается теперь в Совдепии 99 процентов служащего элемента, и что, возможно, для них делать сравнительно безнаказанно лишь только тогда, когда они живут в согласии с коммунистами, то всякому понятно, что заставляет их быть покорными исполнителями коммунистической воли и не противоречить, хотя бы самому абсурдному распоряжению. И вот получается картина, что с одной стороны, дело идет к развалу, потому что оно ведется вопреки всякому здравому смыслу. А с другой стороны — (видимо, «продолжает существовать» — прим. публикаторов) в силу грандиозных хищений, взяток и спекуляции. В Совдепии все так к этому привыкли, все так нравственно опустились, что никто в этом не видит ничего предосудительного и, обыкновенно, общественное мнение попавшемуся в этом высказывает не осуждение, а сожаление в том, что данный субъект не умел спрятать концы в воду. Советская власть борется с этим явлением жестокими мерами — до расстрела включительно, надо правду сказать, расстреливаются и коммунисты, но, тем не менее, победить это зло она бессильна. Вместо одного расстрелянного появляются десятки новых взяточников, воров и спекулянтов, которых плодится так много, которые так стараются преуспеть, которые так торопятся сделать это сегодня, что начинает казаться, будто сегодня последний день и завтра произойдет что-то такое, когда они это сделать уже будут не в состоянии. Одним словом, все живут только сегодняшним днем, а завтра — хоть потоп. Подготовили Валентина Лебедева, Ирина Такоева (Продолжение следует)