Записки белого генерала. Часть вторая

(Продолжение. Начало в № 120-121)Продолжаем публикацию мемуаров генерала Иродиона Андреевича Данилова о его пребывании в Гомельской губернии и службе у большевиков в 1921 году. В первой части повествование прервалось на том, как пребывающий в отпуске по болезни Данилов пытается нелегально перейти советско-польскую границу в районе села Люденевичи (современный Житковичский район). Однако вынужден остановиться, столкнувшись с непреодолимой преградой — широко разлившейся от паводка рекою Случь.

От Случи — в Житковичи

Зная, что вправо и влево от точки моего стояния, верстах в трех-четырех, есть переправы, я, осторожно пробираясь лесом, отправился осмотреть их, рассчитывая, если они не заняты, перейти по ним границу, но и здесь меня постигло разочарование: на обеих переправах стояли красноармейские караулы. Осторожно попятившись назад, я скрылся в чаще леса, не замеченный караулом, и решил возвращаться обратно в Гомель, отложив попытку бегства до более удобного времени. Теперь мне нужно было выйти на какую-нибудь дорогу и идти смело по ней на железнодорожный разъезд Дедовка, который по карте находился от меня верстах в 10. Мне только нужно было незаметно отойти от самой границы. Далее же я решил перейти на легальное положение, и в случае, если бы кто-нибудь из агентов Чека меня остановил, то я решил, предъявив выданное мне Уездвоенкоматом удостоверение на право поездки в Житковичи, заявить, что возвращаюсь с хутора, где взял свои оставленные в прошлом году вещи, которые мог предъявить в доказательство этого: у меня был с собою мешок с бельем и запасной одеждой. Благодаря компасу и карте я скоро вышел на дорогу, ведущую на Дедовку, и вскоре был на ней. Меня никто по дороге не встретил. На разъезде было тихо и пустынно, сидел только дежурный красноармеец от железнодорожного батальона, который объяснил мне, что поезд ушел в Житковичи вчера и снова пойдет только через два дня. Дело в том, что от ст. Житковичи и до границы — до моста через реку Случь — эксплуатация железной дороги была в руках военных властей, и здесь ходили так называемые минутки-поезда, состоявшие из двух товарных вагонов, обслуживаемые железнодорожным батальоном. Кроме того, здесь, равно как и в Житковичах, стоял броневой поезд: по ту сторону границы на ст. Лохва, по сведениям большевиков, стоял с двумя полками Булак-Балахович, и они сильно побаивались его. Я очень устал, меня клонило ко сну, ведь я не спал четыре ночи, ибо в вагоне, едучи еще до ст. Житковичи, спать не представлялось возможным, кроме того, нервы, напряженно работая все время, теперь совершенно ослабели, и я чуть не валился с ног. Войдя в комнату телеграфиста-красноармейца, я объяснил ему, что я военнослужащий, возвращаюсь обратно в Гомель, показал ему свое удостоверение и сказал, что очень устал, пройдя большой путь с хутора, куда ходил за своими вещами. Красноармеец любезно предложил мне лечь на его нары, и я заснул мертвым сном. Проснувшись уже поздно вечером, я решил, несмотря на усталость, идти пешком в Житковичи, но в это время приехал на дрезине начальник участка железной дороги, который через некоторое время должен был возвращаться обратно в Житковичи, я попросил его подвезти меня, что он охотно и исполнил. Приехав в Житковичи, я узнал, что поезд пойдет в Калинковичи только через три дня; так как расстояние от Житковичей до ст. Калинковичи пешком не пройдешь, то пришлось ждать эти три дня.    

Беседы с туровским евреем: о власти, погромах и прошлом

Недалеко от станции находился заезжий двор, который содержал еврей, пользуясь тем, что у него жили два агента пограничной Чека, так как в то время еще никакие торговые предприятия советской властью не разрешались. Вот эти три дня я и провел на заезжем дворе. На второй день моего пребывания, около 11 часов вечера, пришли во двор агенты Чека с обыском и предложили предъявить всем нам документы. Я предъявил свое удостоверение, и они им удовлетворились. Разговаривая с евреем, содержателем гостиницы, а также с его тестем, евреем почтенных лет, приехавшим из местечка Туров погостить к дочери, я вынес для себя очень много интересных наблюдений. Обыкновенно днем, когда в доме никого не было из агентов Чека, старик-еврей, который прозондировал вначале мои политические убеждения и убедился в том, что я не красный, начинал горько жаловаться на советскую власть, причем к нему присоединялся и его зять. Конечно, его жалобы на нынешнее положение всегда сопровождались сравнением с прежним режимом, и выходило так, что тогда было золотое время. «Вот, что вы скажете, господин? Тогда у нас была черта оседлости, и мы не имели права никуда выезжать. Жил я в Турове, понадобилось мне ехать в Киев по делам. Сел на пароход и через сутки был в Киеве. Выхожу на пристань, смотрю: стоит городовой и манит к себе пальцем. Ну, я понял уже, в чем дело; подошел к нему и положил ему в руку рубль. Он только сказал: ступай себе. Прожил я в Киеве пять дней, сделал все свои дела и вернулся обратно. А вот теперь черту оседлости отменили, а выехать никто не может, так как без удостоверения на право выезда никуда не пускают, а удостоверения не дают; положим, удостоверение получить можно, но для этого надо дать в Чека 200 000 рублей (в то время порядочная сумма), а откуда я их возьму? Да и это бы еще ничего, а дело в том, что чем дальше поедешь, тем больше надо давать: и Чека, и милиции, и кондукторам, и всем, кто на бедном еврейчике нажиться хочет. Нет, господин, прежде с городовым лучше было!» Жаловались они и на запрет торговли, на постоянные реквизиции и аресты — одним словом, на все, от чего везде стонал обыватель. Когда же я возразил им, что евреи, казалось бы, теперь должны лучше жить, так как везде у советской власти фигурируют евреи, и указал при этом на Троцкого, Зиновьева и других видных представителей центральной власти, то на это получил ответ: — Ой, господин, что вы говорите. Какие же это евреи, холера им в живот! Разве это евреи? Когда наши еврейчики ходили к Троцкому депутацией просить, чтобы он оставил всякие бесчинства и ушел бы из комиссаров, потому за это евреям не поздоровится, и им будут устраивать погромы; так-таки что, вы думаете, он сказал? Он сказал, идите от меня прочь, я не еврей, а интернационалист, и мне до вас, буржуев, никакого дела нет. Правда, за это его предали херему в синагоге. Ну так, господин, от этого ему хуже не стало, он себе живет в Москве, а бедных евреев режут балаховские бандиты. Правда, и здесь, в Гомеле, есть много молодых евреев, которые служат в Чека, ну так ведь это все шруцим — никуда негодные люди, про которых в Талмуде сказано, что они будут у власти на вред людям, только ненадолго. Они и в синагогу не ходят, и в Бога не веруют. Нет, господин, мы их за своих не считаем, и они нас тоже. — Ну, а как вам жилось здесь, в Житковичах, в прошлом году, когда был Булак-Балахович? Мне много говорили, что он сильно притеснял евреев? — Нет, господин, неправда это, жилось не хуже других; никого он из наших не трогал, если только не служил у большевиков или не был коммунистом. Правда, обыски были, мы сами знаем, что без них не обойтись, но жаловаться на эти обыски нельзя. Я сам видел Балаховича. Его поезд стоял на станции, так мы ходили туда смотреть, и нас никто не прогнал и никакой обиды не причинил. Все было чинно. А вот, когда пришли обратно большевики, так опять пошли опросы: «Почему вас Балахович не расстрелял? Значит, вы ему служили?» У Балаховича было все равно: что русский, что еврей, что поляк; коммунистов он всегда ставил к стенке, а других людей не трогал«.

Злоключения «американцев»

Гуляя от нечего делать по местечку и станции, я наткнулся на группу «американцев». Это были русские эмигранты из Америки, пробывшие там по пяти и десяти лет и в настоящее время, соблазненные коммунистической пропагандой о жизни в советском раю, вернувшиеся обратно на свою родину. Как они рассказывали, месяца два тому назад приехали прямо в Петроград, «чтобы протянуть дружественную руку американского рабочего рус­скому пролетариату». И вот с той поры начались их мытарства. Конечно, никакой работы на петроградских заводах и фабриках они не получили, а между тем надо было есть и пить. Бесплатных государственных столовых и общежитий, о которых так много писалось в коммунистических газетах, издаваемых в Америке, они не нашли. Хорошо, что еще их оставили жить на станции в тех вагонах, в которых они приехали. Доллары, которые они привезли с собой, советская власть у них отобрала, выдав вместо них по своему курсу советские рубли, да, кстати, попутно и реквизировала у них те лишние костюмы, которые они привезли с собой. Советские деньги при той дороговизне, которая в то время была в Петрограде, быстро были израсходованы на пропитание; дальше жить было не на что. Пришлось продавать с себя одежду. Между тем волокита по отправке на родину была невероятная. Несколько раз опрашивали агенты Чека: зачем приехали? Что делали в Америке? Написали массу анкет. Некоторые хотели ехать обратно в Америку: советская власть не выпускает, да и Америка не принимает. Наконец, после долгого сидения в Петрограде разрешили ехать домой, но когда приехали сюда, в Житковичи, то оказалось, что их деревни ото­шли под Польшу, о чем в Петрограде им не сказали. Здесь пограничная Чека задержала их и не пропускает за границу, домой. Уже несколько недель сидят они в товарных вагонах на станции и ждут у моря погоды. Окончательно променяли всю свою одежду, привезенную из Америки, на хлеб и сало местным крестьянам, сильно завшивели, о чем в Америке забыли и думать, появилась эпидемия тифа. Хотели они написать письма в Америку, чтобы предупредить оставшихся там русских, мечтающих о советском рае, чтобы они не ехали сюда, но большевистская цензура не пропускает этих писем. Надо было только послушать те проклятия, которые они сыпали на голову большевиков и тех, кто соблазнил их прелестями коммунистической свободы. И свободе этой тоже порядком доставалось. Конечно, тут же делались сравнения с американской жизнью и ее свободой. Говорили они, что как только придут домой в Польшу, то сейчас же напишут обо всем в Америку. Сколько времени эти «американцы» пробыли в Житковичах в ожидании пропуска на родину — не знаю. Но недели через четыре после этого я встретил в Гомеле одного знакомого, который был на ст. Житковичи, и он говорил мне, что эти «американцы» все еще сидели в Житковичах.

Возвращение в Гомель

Наконец, отошел поезд на Гомель, куда я снова в товарном вагоне добрался. Неудача первой попытки бежать из советского рая в этом направлении не разочаровала меня, и я решил ее повторить, как только представится к тому удобный случай. Между тем срок моего месячного отпуска истек, и я был назначен Уездвоенкоматом на комиссию врачей для определения степени моего здоровья. Здесь я заявил, что зрение мое еще не восстановилось, и поэтому я просил дать мне еще один месяц отпуска. Комиссия врачей отправила меня на испытание к врачу-окулисту, который после тщательного исследования действительно нашел, что зрение у меня еще не восстановлено, в чем и выдал мне удостоверение, согласно которому комиссия продлила мне отпуск еще на один месяц. Таким образом, я списывался с учета по месту моей прежней службы и зачислялся на учет в местный Уездвоенкомат, откуда, как я упоминал выше, по окончании отпуска должен был получить новое назначение. Подготовили Валентина Лебедева, Ирина Такоева Продолжение следует