“Джек”: последний из живущих

Почетный солдат Вооруженных Сил Республики Беларусь Геннадий Владимирович Юшкевич. Ноябрь 2010 г.

…Еду в Минск в утреннем поезде и мысленно пытаюсь обогнать его: представляю, какой будет наша встреча с человеком-легендой. К разведчику из группы “Джек” нельзя опаздывать! Условились встретиться ровно в 12.00. Звоню уже в метро по мобильному и слышу приветливое: “Я жду вас”.
В качестве главного удостоверения личности везу фотографии Ивана Целикова, добытые в его семейном архиве.
— А вы пунктуальны! — с порога делает мне столь желанный комплимент Геннадий Владимирович. Неужели передо мной тот самый Генка-ёжик, 15-летним пацаном в июле 1944-го десантировавшийся с Иванами и другими разведчиками в самое логово противника?!
Выясняется, что встречи хоть с кем-то из гомельской журналистской братии мой собеседник ждал годы. Ведь наш край ему не чужой: здесь прошла партизанская юность отца. Владимир Андреевич во время Великой Отечественной был главврачом санчасти Наровлянской партизанской бригады имени Кирова, которую возглавлял комбриг Владимир Яромов. А потом почти сорок лет отработал главным врачом Хойникской райбольницы. На Полесье он оказался неспроста. В тридцатые годы, когда в Минске начались чистки интеллигенции, Юшкевич-старший, выступавший в агитационно-эстрадном театре “Синяя блуза”, по совету друзей уехал в Наровлю. Участвовал в походе Красной Армии в Западную Белоруссию, в финской кампании…
— Что особенно запомнилось Вам из последних встреч с отцом? — спрашиваю у Геннадия Владимировича.
— Как-то я был у него в Хойниках. Предстояло улетать из Гомеля на самолете, поэтому я торопился. Пришел на автостанцию, а тут сообщили, что автобус поломался, рейс отменяется. Нервничаю и не сдерживаюсь: “Ну, у вас тут и медвежий угол! Нет советской власти и порядка”. А отец говорит: “То, что у нас медвежий угол — ты прав, то, что порядка нет, тоже. Но, погоди, скоро о нас узнает весь мир.
— Почему? — спрашиваю.
— Погоди, увидишь. А пока иди, нарви на дорогу черной смородины. Ведро возьми.
Я пошел в сад, а там в-о-от такие ягоды на кустах. Спросил у отца, почему такая крупная смородина. А он смеется: “Ты помнишь, и мята прежде росла до подоконника только, а сейчас под самую крышу вымахала.
Чернобыль уже работал во всю. Отец был технически грамотным человеком, а в больнице у них была соответствующая аппаратура. Журналисту “ГП” удалось встретиться с непо-средственным участником событий, единственным из живущих сегодня разведчиков группы “Джек” Геннадием Юшкевичем.

“Это был по-настоящему земский врач. Почти сорок лет отработал в одном населенном пункте хирургом и травматологом, терапевтом, гинекологом и педиатром, отоларингологом, все время оставаясь для окружающих высокоинтеллигентным, интеллектуальным человеком, свято придерживаясь высоких и гуманных принципов врачебной этики, никому не отказывал в помощи, во всяких ситуациях, в любое время”.

Цитируя строки из этой статьи, сильный человек, разведчик, еле сдерживает набегающую слезу. Живет в его сердце давняя обида: похороны отца были мучительными не только потому, что у гроба стоял один только венок от санитарок больницы. В ту зиму был суровый мороз, и долбить землю пришлось самим родным, так как не было выделено ни транспорта, ни подмоги. Расстроенные бездушием, коллеги Владимира Юшкевича написали письмо в “Литературку”.
— Земля как гранит метра полтора, — делится мой собеседник. — Гроб пришлось опускать вертикально… А потом только пришли из райкома партии, попросили партийный билет отца. Все. Вот такое отношение к человеку, который жизнь по­святил людям…
Испытываю чувство вины как представитель Гомельщины. И говорю Геннадию Владимировичу, что в Хойниках многое изменилось с той поры, сам райцентр преобразился неузнаваемо, дарю книгу о городе. Подчеркиваю, что в райисполкоме работают люди неравнодушные, душевные. Невольно входим в тему “человеческого фактора”, важного во все времена.
— Вам довелось после войны работать в управлении по борьбе с бандитизмом, уголовном розыске, ОБХСС, а после окончания юрфака БГУ — старшим следователем по особо важным делам в Минском областном управлении милиции. Как Вы сами подходили к людским судьбам?
— Шла реабилитация прежде осужденных. И вот поступило заявление прокурору республики, мне поручили разобраться. Фабула такова. До 1939 года всех лиц польской национальности, живших в радиусе 100 километров от Минска, высылали на спецпоселение. В одной из деревень жила семья: муж — поляк, жена — белоруска и трое детей. Семья эта батрачила. И вот у них отбирают дом, скот, главу семьи высылают, жена едет за ним, а детей забирает мать супруги. В районе Урала во время сплава по реке муж утонул. В 1940-м вдова пишет письмо Калинину с просьбой разрешить вернуться под Минск, в свою деревню. Ей отказывают. Решает ехать сама. Добирается до Осиповичей (они за пределами Минщины) и ночью крадется, чтобы навестить детей. Ее ловят и дают срок 6 лет “за побег с места поселения”. Но тут началась война, и все замялось. Она каким-то образом вернулась, была на оккупированной территории.
Мне пришлось немало поездить, встретиться с соседями, опросить их. Выношу заключение: “Никакого состава преступления в действиях этой гражданки нет, дело политическое, противоречит духу интернационализма”. И отослал прокурору. Все вернули женщине. Она приехала, упала передо мной на колени: “Все-таки есть правда у советской власти!” А попади дело иному следователю, который пихнул бы его в корзину и все…
— В октябре Вас зачислили Почетным солдатом 12-й роты 4-го отряда специального назначения 5-й отдельной бригады специального назначения сил специальных операций Вооруженных Сил Республики Беларусь. Поделитесь с современной молодежью, как Вы взращивали в себе мужество, патриотизм, физическую закалку?
— Жили мы небогато. Помню, бабушка поднимала всю семью в четыре утра, и мы шли в очередь за маслом: на руки давали 200 граммов. Сестра, я, мама, бабушка, дедушка стояли в очереди по три-четыре часа, зато получали килограмм масла…
Сейчас если у кого вдруг не стало горячей воды в кране — трагедия. Вспоминаю, как в довоенное время ценилась вода. Мы жили по Обувной улице, а за водой с чайниками, кастрюлями ходили в район Юбилейной площади, в метрах трехстах от нас. Старый еврей качал насосом воду и продавал ведро за 2 копейки.
Зимой утром просыпаешься, а вода в ведре замерзла. Бабушка медной кружкой пробивала лед. Пока топилась печка, мы сидели под одеялом.
У меня был такой распорядок дня. В 8 часов в школу вез пес Ярик на санках. Потом он сам возвращался домой. Уроки я делал на ходу, на переменках, после занятий. Идя мимо дома, забрасывал ранец в коридор (ведь если зайду, заставят обедать), а бабушка вручала через форточку бутерброды.
Бежал во Дворец пионеров, занимался я в кружках — трех оборонных, а также танцевальном, баянистов, зоологическом, столярном. Ежедневно посещал по два-три кружка. Потом учился в музыкальной школе по классу виолончели, ходил в спортивную по гимнастике. Да и у дома катался на лыжах и коньках. С утра до вечера был занят. Потому и дури не было. Не смотрел “выпендроны” по телевизору…
Наверное, от отца перенял интерес ко всему. Он был энергичный, подвижный. И мне всегда хотелось во всем успеть, мечтал стать пожарным, милиционером, командиром, моряком, пограничником. Не хотел быть летчиком, железнодорожником и ученым — читать для меня было наказанием.
Помнится, идем с катка, захожу в сенцы и запускаю руку в огромный глиняный чан: бабушка хранила в нем квашеную капусту. Горстку в рот — голодный же!
Или, идя из Дворца пионеров, у нас было обыкновение на углу улицы имени Энгельса и проспекта задержаться у стеклянной витрины пекарни. За ней выставляли пирожные, которые выпекались неким турком. И каждый из нас, пацанов, обо­значал свое пирожное: “Я ем это!” Вот такие радости были…
— Когда началась война, Вам всего 12 лет было, в 1941-м погибла мать…
— Мама входила в подпольную группу Хмелевского, Воронова… Она устроилась в люфтваффе уборщицей, имела доступ к информации. В октябре сорок первого была акция “Возмездие”, и всех их схватили. Мама сидела в тюрьме на улице Володарского, ее повесили. И могилы как таковой нет, возможно, их всех свезли в Тростенец…
Вообще, иногда я иронизирую, что и сам отбыл 15 лет на Володарского, имею в виду свою работу следователем. Да и сестра моя работала в тюремной больнице на Володарского, 2. Отец там
8 месяцев отсидел: кто-то стукнул в послевоенное время, что он якобы немцам прислуживал.
Помнится, как в довоенное время дружил с соседской еврейской семьей Альтшулеров, часто играл с их детьми Зоей и Игорем в прятки. Как-то под кроватью у них нашел 20 копеек. В глазах у меня зарябило — деньги валяются! Зажал монету в кулачке и, когда пришел домой, бабушке показал. А она: “Ты что, иди, извинись, отдай, ведь они потеряли эти деньги!” Я пошел и отдал, хотя вынашивал планы купить на них граммов 20 монпасье.
Так нас воспитывали. Не забери, а отдай! Я с малолетства усвоил, что жить надо честно.

“В составе группы Генка к тому моменту уже разобрался. Павел Крылатых — командир. Николай Шпаков и Иван Мельников — заместители. Наполеон Ридевский, который лучше всех в группе знает немецкий — основной переводчик. Зина Бардышева и Анна Морозова — радистки. Иван Овчаров, Иосиф Зварика и Иван Целиков — бойцы. Трех Иванов, к слову, различали так. Мельникова звали Иваном Ивановичем, Овчарова — Иваном Черным, Целикова — Иваном Белым”.

— Интересно, который из Иванов Вам был ближе по складу характера?
— Иван Иванович никогда не унывал. Подвижный очень. Я помню его походку: четкую, стройную, вижу, словно это было вчера. Как только мы останавливались на привал, он обычно обращался к Шпакову: “Ну что, Коля, повеселимся?” Мельникову давали банку тушенки, он доставал финку и ш-а-ах! Одним движением открывал и каждому четко откладывал положенную порцию.
Целиков был исполнительным, дисциплинированным, но немного угрюмым, весь в себе. Здоровый, крепкий парень. Правда, иногда ворчал в адрес радисток: “Зачем этих баб сунули, ладно, мужики страдают, зачем их отправлять было…”
…Случилось, как-то мы нарвались на засаду, и Шпаков отбился от группы, в темноте ведь это немудрено. Сначала мы искали его, никак не могли найти. Сложность в том, что ходишь осторожно, даже ветка где-то хрустнет, и то пытаешься скрыться. И тут Ридевский застонал. Мы его подтащили. Аня Морозова разрезала штанину, но крови не было. Видимо, он сильно ушиб колено. И тогда Мельников сказал: “Принимаю командование на себя и принимаю решение: кто-то из группы должен остаться с Ридевским, помочь ему дойти до почтового ящика. Там встретимся. Кто останется?” Молчание. Но потом я сказал, что останусь. Вместе мы начинали, вместе и закончить придется. Иван Иванович скомандовал собрать для нас все, чем ребята могут поделиться. Выделили махорку, сухари, аптечку. И группа ушла — выполнение задания никто не отменял. Они двинулись в сторону Польши. Здесь держаться было невозможно: лес опал, кругом пеленгаторы работали. С тех пор я никого больше не видел. В тот квадрат ребята не приходили.
У нас существовал неписаный закон: если ты ранен, но пока можешь стрелять, отправляй пули во врага, а если не можешь — уходи из жизни с огоньком. Так поступили Шпаков, Зина Бардышева, Аня Морозова…
Я преклоняюсь перед Мельниковым. Как-то была блокада, нас прижали и выгнали на просеку. А тут пулеметный расчет немцев. Мельников с одной стороны зашел, я — со второй. Снимаю пулеметчика, а второй номер целится в меня. Мельников снимает его. Потом Иван Иванович разрядил вражеский пистолет и дает мне пулю со словами: “На, это твоя…” Теперь она в музее Отечественной войны.
— Вы неоднократно встречались с Иваном Целиковым в послевоенное время. Интересно, что он рассказывал о том, как уцелел?

Геннадий Юшкевич, Иван Целиков и Наполеон Ридевский в Калининграде у форта дер Дорн, где завершился штурм Кенигсберга. Май 1985-го

— Обессилев, Целиков вместе с несколькими разведчиками группы майора Максимова пошел заготовить продукты. И тут услышали канонаду. Решили возвратиться и переждать в стогу сена, когда накатится фронт. Пролежали долго и так обессилели, что фактически превратились в полутрупов. А тут солдаты пришли к стогу, чтобы взять сено для лошадей. Так и нашли Целикова и других полумертвыми…
— Вас с Ридевским спасли немецкие антифашисты, в частности, Август Шиллят. Вы встречались с этой семьей после войны?
— В свое время я был ответственным секретарем общества дружбы с ГДР. А Отто, сын Августа, жил в Берлине. Как-то один немецкий журналист написал статью “Коммунисты не падают с неба”. Были помещены фото мое и Отто. Затем я рассказал Шилляту о книге “Парашюты на деревьях”, и он несколько выдержек из нее поместил в газете.
А коллектив журнала “Freie Welt” нам такую встречу устроил! Сказали, что приглашают в пивнушку на кружку пива: “Мы тебе сюрприз приготовили”. Было это в районе Берлина, где все осталось как в прежней Германии. Сидим за массивными столами, пиво смакуем. Мой друг Рем интересуется: “Ты случайно не знаешь того, что справа сидит?” Поворачиваю голову и прошу: “А можно, чтобы он встал?” И я узнаю Отто. Оказывается, его столь же загадочно пригласили, как и меня. Вот такой была наша первая встреча.
Потом он дважды приезжал ко мне в Минск. Я спросил: “Какое твое самое большое желание?” Отто признался, что больше всего ему хочется съездить и увидеть место, где был его отчий дом. Но в то время это была закрытая для иностранцев зона. Я переговорил с Наполеоном, дескать, Отто будет немым. Купим билеты и поедем. Если что, говорить буду я. Отто, гиганта двухметрового роста, я усадил на вторую полку в вагоне. Приехали в Калининград тихо, спокойно. Сели в автобус, двинулись в том направлении. Бах, он ломается. Берем такси. Добрались и увидели, что там, где стоял их дом, — ничего нет. Только небольшой ручеек. Отто набрал воды, молча постояли и отправились обратно.
В Минске ему организовали несколько встреч со школьниками, выступал он на радио, был и прием в обществе дружбы.
На 101 процент благодаря Шилляту и его семье мы с Ридевским остались живы. Август был в свое время в совете красных моряков. Вместе с женой они оказывали помощь голодающим России. Потом он в обществе “Спартака”, позднее — функ­ционер округа. У него был тельмановский билет, знамя районной организации. Шесть лет концлагеря ему дали нацисты. Но поскольку Август имел сына, а Отто призывался в войска, старшего Шиллята освободили под надзор полиции.
— Оглядываясь назад, как бы Вы охарактеризовали судьбу разведчика?
— Она и благородная, и в то же время неблагодарная. Рискуешь жизнью среди врагов, а когда возвращаешься, на тебя самого смотрят как на врага. При всех моих положительных качествах мне не присваивали званий, обрубали, как говорится, концы. Задавали вопросы типа: “Почему вы остались на оккупированной территории?” А я отвечал: “А почему вы меня в 12-летнем возрасте оставили на оккупированной территории?” Было неприятно.
Окончил с отличием офицерскую школу, с красным дипломом — юридический факультет. Работая следователем в Минской области, в пять утра вставал, делал зарядку. А потом — на попутку, и поехал в районы. Вечером возвращаешься в столицу тоже на попутке, идешь в университет…
— Что наиболее волнует Вас в современном обществе?
— Общество портят большие деньги. Когда не было их, мы по-другому смотрели на мир. Сейчас много зависти. Бешеные деньги — одно из величайших несчастий нашего века, они рождают трагедии.
— Не кажется ли Вам, что к теме Великой Отечественной войны притупляется интерес?
— Эта тема никогда не уйдет. Пусть на какое-то время интерес поугаснет, а потом она снова взойдет. Как, к примеру, екатерининские времена, война 1812-го, революция 1917-го. Великая Отечественная война — эпохальное событие.
Что осталось за рамками нашей беседы? Гостеприимство хозяина, его фонтанирующая энергетика. В 82 года он в великолепной форме. С необычайной легкостью Геннадий Владимирович бегал из комнаты в комнату, приносил папки с собранными документами и материалами, книги, изданные у нас и в России. Показал уникальную карту района разведывательных действий “Джека”, датированную 1942-м, которую держал в руках наш земляк Иван Мельников. Когда пришло время расставаться, Геннадий Владимирович предложил тост в память об Иванах. Как тут было не подчиниться опытному разведчику? Угощал салом собственной засолки и отменной квашеной капустой, из чего сделала заключение, что Юшкевич — хозяйственный человек.
Геннадий Владимирович подарил мне одну из своих книг, чтобы прочла ее внуку. Чтобы память о героизме и мужестве жила и в будущих поколениях.