Казалось, солнце не взойдет, навеки ночь в застывших звездах…

Осажденный Ленинград… Когда смотришь документальные кадры блокадной жизни города, леденеет кровь. А Нина Самкова ребенком пережила те жуткие 900 дней и ночей, когда враг зажал город в кольцо… Вместе с директором областного музея военной славы Павлом Ждановичем мы приехали к Нине Васильевне как раз в день 70-летия начала блокады. Чтобы послушать ее воспоминания. Она стала говорить и заплакала. — Знаете, все годы я пыталась забыть тот кошмар, — сказала женщина. — Никогда ученикам своим не рассказывала: ведь это не для детской психики. Не дай бог никому... Заслуженная учительница БССР Нина Кацора отработала четыре десятилетия в Шарпиловской школе Гомельского района. И всегда, когда требовалось рассказать воспитанникам о Ленинградской блокаде, говорила им: «Ребятки, прочтите по учебнику сами...» Теперь она готовит свою блокадную книгу — увесистый альбом с собственной правдой о пережитом, фотографиями и рисунками. Для внуков и правнуков. — Мои корни на Ветковщине. Отец приехал в Ленинград по настоянию своего дяди Дениса Тейкина, который в молодости покинул деревню Радуга и обосновался в городе на Неве. Папа окончил в Ленинграде военную школу, устроился кузнецом на заводе, женился на землячке Софье из Хальча. Я родилась в 1932-м. А спустя четыре года мама умирает при родах моей сестрички, аккурат в день моего рождения. Отец уже был лейтенантом, прошел финскую войну. Мы жили в Выборге.После смерти мамы у отца случился сильнейший стресс, только спустя год он смог вернуться в ряды военнослужащих. Папа был вынужден жениться во второй раз. Анастасия была великолепной женщиной, коренной ленин­градкой, душевной, жалостливой. Моей второй мамой. Наши судьбы очень схожи: она осиротела в голодные тридцатые, жила в семье родного дяди. 22 июня мы провожали отца на войну. С Финского залива дул холодный ветер. А я без чулок, продрогла. Мама отправила меня одеться. Когда вернулась, оказалось, что папа уже уехал. Я бросилась бежать вслед, но тщетно. Он уехал навсегда... Погиб в феврале 1945-го. Мы с мамой вернулись в Ленинград, чтобы быть ближе к родственникам. 8 сентября 1941-го около семи часов вечера была очень сильная бомбежка. Немцы сбросили на город более шести тысяч зажигательных бомб. Все небо устлал дым: горели склады имени Бадаева. Их строил еще в 1914-м петербургский купец Растеряев, на небольшом расстоянии друг от друга. Поэтому деревянные строения воспламенялись, как спички. Сахар-песок и рафинад, находившиеся в тех складах, плавились. Что могли, работники собирали на переработку. Но основную массу расплавленного сиропа впитала земля на территории складских помещений. И впоследствии мы, истощенные, измученные голодом, ходили, вырывали из земли эти сладости. Конечно, первое время никто даже и представить не мог, что будет голод. Все были настроены уверенно: армия вот-вот должна погнать врага с нашей земли. 27 июня началась эвакуация детей из города. Мама и бабушка готовили к отправке и меня. Но судьба распорядилась по-другому. 2 июля фашисты начали бомбежку железнодорожных артерий, связывавших наш город со всей страной. В сентябре и октябре у людей еще были запасы продуктов. И поначалу никто особо не ограничивал себя в питании. Но потом... В ноябре суточная норма хлеба для иждивенцев была уже 125 граммов. Это размер спичечного коробка... Мокрый, глинистый хлеб. Его резали на крохотные кусочки, делили на порции, чтобы хватило на целый день. Часть заливали кипятком, солили, настаивали. Кушать мы старались очень медленно, чтобы растянуть удовольствие как можно дольше. Люди меняли на продукты вещи, дорогую мебель. И на улицах города стояли старинные буфеты, шкафы, изящные кресла. Изможденный голодом человек не в силах был передвигать это добро и бросал на полпути. Школу я начала посещать с осени сорок первого. Когда мы совсем ослабли, занятия прекратились. Но во время воздушной тревоги в бомбоубежищах организовывали занятия. Теперь я думаю, что так нас, детей, старались отвлечь. Никогда не забуду, как в декабре сорок первого мама перебирала на столе небольшой запас довоенного пшена. Одна крупка упала. Я долго пыталась ее найти, но так и не отыскала. Голод подступил вплотную. У нас в доме была большая клетка для птиц. Ночью в нее забегали крысы, а поскольку дверка закрывалась во­внутрь, открыть ее они уже не могли. За ночь их набивалось в эту ловушку столько, что они начинали грызть друг друга. Утром мама палкой открывала дверку и они полудохлые, окровавленные выпадали в канализационный люк. Это было жуткое зрелище. За водой нам приходилось ходить в соседний дом, в подвал. Там из трубы еще сочилась тоненькая струйка. Отапливать помещение было уже нечем. В ход шли книги, мебель, одежда, обувь. Люди объединялись семьями, чтобы выживать. Мы с мамой перешли к старенькой соседке Екатерине Васильевне. Она еще до революции прислуживала в этом доме богатым людям. Как-то, наверное, уже на грани сумасшествия, старушка посоветовала маме: дескать, богатые люди готовили вкусные блюда из мышиного мяса. В конце января мама решилась на это. Обработала мышь, положила на сковородку и поставила на горячие угли в печку. Такого душераздирающего «аромата» я еще не чувствовала никогда! Выбросили ту «вкуснятину» и долго отмывали сковородку. В январе и феврале 1942-го мама и бабушка очень ослабли, больше лежали. Во время бомбежки, особенно ночью, нас уже ничто не пугало. Не было сил, чтобы подняться и уйти в соседний дом в бомбоубежище. Чего только мы не ели! Студень из заготовок солдатских ремней, макуху, лепешки из травы спорыша. Как только начиналась весна, вся трава в городе была съедена. Ощущение вкуса пищи было утрачено. Мысли сосредоточены на одном: найти что-нибудь и утолить голод. Дети превращались в маленьких старичков. Взрослые от неимоверного голода сходили с ума. Людоедство было крайним проявлением. На улицах валялись трупы, у которых вся мякоть обрезана. Обезумевшие варили из этого студень и носили его по городу, продавая или меняя на кусок хлеба. Смерть настигала всюду: на улице, в квартире, у станка. Хоронить было сложно — транспорт не работал. По улицам, занесенным снегом, вереницей плелись люди и, напрягаясь из последних сил, тянули саночки с покойниками. И у нас в квартире кружила смерть. 28 февраля бабушка Катя была мертва, мама — при смерти. Я сидела в квартире в ожидании дедушки Дениса и бабушки Фимы. Они отправились в парк на противоположном берегу Невки за хвоей. Настоями из нее спасались от цинги. Бабушка с дедушкой забрали меня к себе. Жили они в доме напротив, через дорогу. Перед сном дали мне немного рисового отвара и дольку шоколада. Утром повторили это меню. У меня появился аппетит. Мудрые старики даже в жуткий голод смогли сберечь жизненно важные продукты! Так ангелы-хранители бабушка и дедушка подарили мне второй день рождения — 28 февраля. А на следующий день мы проводили в последний путь маму и бабушку Катю. Люди погибали и на Неве. Шли к прорубям за водой, набирали ее и прямо с бидончиками и чайниками падали, проливая на себя. Подняться уже не было сил. И так пласт за пластом. Вмерзшие люди на разных ярусах льда... Канализационные люки забиты мусором. Во дворах, подвалах, чердаках, на лестницах скопились нечистоты. В апреле сорок второго был объявлен месячник по наведению порядка. Тот, кто был посильнее, вывозил мусор на листах фанеры. По призыву городских властей взрослые ежедневно выходили на очистку города. Когда потеплело, на грядках у дома мы посеяли свеклу, морковь, посадили помидоры и капусту. Семена и рассаду бабушка получила на работе — на заводе «Вулкан». Грядки были маленькие. Сил не было на большую площадь. Дедушка Денис к тому времени умер. В городе под грядки были заняты скверы, газоны. Огороды были даже на Марсовом поле и в Летнем саду. Зимой сорок третьего я пошла в школу. Занимались в рукавицах. Чернила замерзали, приходилось держать чернильницу за пазухой. Окна были заложены кирпичом, а температура ниже нуля... В ночь 19 января услышали пронзительный голос Ольги Берггольц: «Блокада прорвана. Мы ждали этого дня. Мы всегда верили, что он будет...» Горожане обнимались, целовались, всю ночь музыка звучала в эфире.   Весной сорок третьего после сноса деревянного дома мы с бабушкой стали жить на улице Депутатской. Когда бабуля уходила на свой «Вулкан», мне было страшно от «набегов» мышей. Накрывшись одеялом, я чувствовала их беготню. Медаль «За оборону Ленин­града» вручили бабушке Ефимии Никитичне в июле 1944-го. Своих детей у нее не было. Бабушка со дня моего рождения была мне как мама. После того, как она получила в сорок третьем письмо о ранении моего отца, ей предлагали сдать меня в детский дом. Она не согласилась. Позднее удочерить меня хотели дядя Вася и его жена. И снова бабушка настояла на своем. Потом она вышла замуж за Николая Старцева, семья которого погибла в блокаду. Летом сорок шестого мы приехали на Гомельщину. Бабушка — чтобы навестить родного брата. Я была неимоверно рада встрече с большой маминой родней в деревне Хальч. Через неделю предстояло возвращаться в Ленинград, но я упросила побыть у родных отца в деревне Радуга. Так и осталась в Белоруссии. Навсегда. Жила я в Хальче в семье своей родной бабушки Арины Тарасовны, матери моей мамы Софьи. Летом сорок шестого была засуха, и вновь довелось пройти испытание голодом. Мамин брат Григорий, живший в Брагинском районе, пригласил нас приехать в деревню Маложин. Его супруга Надежда Ивановна, учительница химии и биологии и одновременно завуч, стала моей четвертой мамой. В очередной раз я обрела дружную добрую семью. В 1947-м пошла в шестой класс. Все мы, пятеро детей Коробушкиных, получили достойное образование... В январе 2007 года из отдела по вопросам государственной службы и кадров администрации Петроградского района Санкт-Петербурга я получила сообщение о праве на получение знака «Жителю блокадного Ленинграда». В День Победы на торжествах в Шарпиловке мне вручили это святое свидетельство единой судьбы с родным городом. Слушая Нину Васильевну, я вспомнила строки Ольги Берггольц: И не проходят даром эти дни, неистребим свинцовый их осадок: сама печаль, сама война глядит познавшими глазами ленинградок.