Ты идешь на меня непохожий…

Когда Михаил Жуков, присылавший стихи по почте, впервые пришел в редакцию, было ощущение, что встречаешь человека-глыбу. Высокий, громкоголосый, с большими натруженными ладонями рук, он принес стопку листов со стихами прежних лет — готовит к изданию книгу. Жуков оказался интересным собеседником. И состоявшимся поэтом, для которого стихи — образ жизни. Равно как и работа с деревом: шутка ли, Михайлович владеет реликтовым мастерством столяра-краснодеревщика. Работал технологом мебельного производства в фирме “Антарес”, столяром в художественном училище. Теперь пенсионер Жуков зарегистрировался как ремесленник. Живет на два дома: в гомельской квартире и на даче в Приборе. В деревне у него и мебель собственного производства, и многие бытовые вещицы. Все сделано с любовью. — Я долгое время жил в Латвии. Работал механиком в сельхозакадемии, позднее столяром. Занимался в студии художественной обработки дерева. Учиться было у кого, — делится мой собеседник, и декламирует:

Старый мастер, старый мастер, Сгорблен мудростью немного, Смотрят весело и строго Синие его глаза… Он немножечко боится И директора, и зама, Но к своей работе сам он Не пускает никого…

— Откуда эта тяга к творчеству во всем? — Оригинальным я не буду: все это генетика, корни. Отец мой, тоже Михаил Жуков, в годы студенчества пел и играл в театре. Впоследствии он возглавлял службу госконтроля, был заместителем министра сельского хозяйства Латвии. Мама моя — Ария Юрьевна, латышка, была дочерью управляющего Рижским банком, окончила гимназию. В войну перекочевала в Казахстан, вступила в комсомол и работала трактористкой. Когда готовили кадры для советской Латвии, ее направили в Тимирязевскую академию. Мама говорила: “У коммуниста одно право — не спать, когда другие спят, и работать, когда другие не работают”. Она была вся в этом. И такие же одержимые люди окружали ее. К примеру, декан экономического факультета Ванек, член-корреспондент Академии наук. Свою зарплату он раздавал родне и студентам. У самого в квартире были только железная кровать и книги. Так и наша мать. Могла ведь, будучи дочерью банкира, в бриллиантах ходить. Она и нас, пятерых детей, вырастила аскетами, учила все делить поровну. Сейчас в живых мы с братом и сестра. Она недавно продала дедовский дом в Юрмале, где я вырос в окружении мебели “югендстиля”, — среди красивых кресел, диванов, шкафов, вобравших в себя лучшее из разных эпох. Кстати, дед был дружен с супругой Яниса Райниса — Аспазией, поэтессой и драматургом.

Ай, узенькие улочки, Ай, рижские кафе Любовью обозначены, Да шрамом на виске… Извилистые, тесные Без света и огня, Ай, выплыли корабликом Из сердца у меня…

— Вы уехали из Латвии в 1988-м, когда еще не было столь явных националистических разборок… — Уезжал по причинам личного характера. Не сложилось с супругой-латышкой, хотя и прожили немало. Нотки национализма и в ту пору просматривались. Как-то меня очень задела дочкина прось­ба: “Никогда не говори с нами на русском”. Вспоминался Маяков­ский с его “жить единым человечьим общежитием”. Теперь, когда она звонит мне из Америки на русском, я говорю с ней на латышском языке. И дочь подчеркивает, что за океаном она общается на русском. Вот ведь как все поворачивается… Я уехал на юг Беларуси от хмурой Балтики, встретил здесь свою любимую Наталью, уроженку российского Новозыбкова. У нас двое сыновей. Егор учится на четвертом курсе в Брянской сельхозакадемии, а Миша работает прорабом в Минске. Мы счастливы. Правда, если честно, иногда достаю супругу стихами. И тогда она “перезагружает” меня на другие дела.

И сводит немота в волнении уста, Когда пора, когда пора уйти — Как колокола крик, горит огонь в груди, И мне твоя понятна красота… *   *   * Храни в улыбке про запас Хохочущую звень, Храни, храни сиянье глаз На самый черный день.

— Что общего в работе с деревом и со стихами? Кто ваши литературные учителя? — Руководитель студии художественной обработки дерева учила нас так: “Когда подходишь к дереву, положи на него руку. Забьется в нем сердце — запой песенку. И только тогда берись за работу”. А коль нет песни, не чувствуешь биения сердца, нет смысла и в работе. Я всегда стараюсь делать что-то новое, ведь постоянно повторять одно и то же неинтересно. А стихи — это зарифмованная жизнь. Нелегкое наслаждение! И, конечно, отнюдь не хлебное дело. Иногда они так мучают, а вырваться из плена строф не получается. Любимые мои поэты Есенин, Маяковский, Блок, Цветаева. Писать я начал в пятом классе: сочинение изложил рифмованными строками и получил высокую оценку у учительницы Людмилы Иосифовны. Лет в двадцать был потрясен творчеством Есенина, многое выучил наизусть. Участвовал в творческом семинаре молодых поэтов Латвии. Сергей Смирнов, автор повести “Брестская крепость”, порадовал своим откликом на мое творчество. В ту пору он готовил книгу об обороне Лиепаи “Город под вязами”, много общался с заведующим военной кафедрой в нашей сельхозакадемии. — Получается, что все эти годы вы писали стихи для себя. Кому читали их? — Конечно, своей семье. А еще был у меня друг, светлый человек Вадим Луковников, доктор физико-математических наук, заведующий кафедрой в техническом университете имени П. О. Сухого. Мы любили с ним общаться, сидя у камина. Он с интересом слушал мои стихи, а я — его монологи о математике. Было интересно. Жаль, друг ушел, настоящий. — Что волнует вас в современном обществе? — Нынешнее время взращивает поколение накопителей. Потом, спустя годы, они поймут, что день­ги абсолютно ничего не значат. Единственная ценность в мире — это любовь.