Черный тополь
- 1910
Поделиться
Хозяева, у которых я несколько лет назад купил дом в деревне Унорица, в свое время были скорее огородниками, чем садоводами. Огород был огромный, протянувшийся на несколько десятков метров в сторону леса, но уже запущенный и поросший бурьяном. В маленьком саду осталось несколько старых закустившихся яблонь и чахлых малорослых вишен. Зато украшением всего участка был древний черный тополь, который рос на самом краю моих новых владений, перед дорогой, за которой простиралось поле и щетина соснового леса.
С этим старожилом я сразу и направился знакомиться. Пошел не по поросшему непролазной травой огороду, а по дороге вокруг деревни, вдоль ручья-бормотуна. В зарослях молодого дубняка
Хозяева, у которых я несколько лет назад купил дом в деревне Унорица, в свое время были скорее огородниками, чем садоводами. Огород был огромный, протянувшийся на несколько десятков метров в сторону леса, но уже запущенный и поросший бурьяном. В маленьком саду осталось несколько старых закустившихся яблонь и чахлых малорослых вишен. Зато украшением всего участка был древний черный тополь, который рос на самом краю моих новых владений, перед дорогой, за которой простиралось поле и щетина соснового леса.
С этим старожилом я сразу и направился знакомиться. Пошел не по поросшему непролазной травой огороду, а по дороге вокруг деревни, вдоль ручья-бормотуна. В зарослях молодого дубняка в серебряные колокольцы трезвонили бедовые синицы. У самой обочины грелась на солнышке тонюсенькая, вздрагивающая от весенней радости березка. На фоне голубого неба и молодой зелени леса черное недавно вспаханное поле казалось мрачноватым и торжественным. Оживлял картинку крупный, черно-жуковый скворец. Вертя туда-сюда вороной головкой со стальным отливом, он искал в борозде какую-то поживу. Вожак, видно, подал сородичам только скворцам ведомый знак, и несколько желтоклювых красавцев с гладкой радужной грудкой присоединились к нему.
Прожорливая стайка сорвалась с “моего” осокоря, одиноко возвышающегося на краю весенней пашни, в густой листве которого слышалась суета птичьего веселья. Тополь, издалека казавшийся огромным распушенным кустом, вблизи был величественным и необъятным. Из его низкого и могучего в два с лишком обхвата комля поднимались ввысь три разных по величине ствола. Как три брата-богатыря, не уступающие друг другу в силе и разнящиеся только возрастом, они, повернувшись в разные стороны, словно настороженно следили за происходящим вокруг. Сколько повидали, сколько пошумели они на своем веку!
Я подошел к дереву. Старый ствол его был весь перекручен, тут и там в глубоких трещинах, узловатых наростах. Расходящиеся снизу три ветви ближе к вершине все больше и больше обвивали друг дружку, будто лаская и поддерживая. От него веяло спокойствием и величием веков. Можно только представить те ветра, грозы и зимние бураны, которые перенес этот одинокий старый тополь. Многие собратья его вокруг когда-то склонились и погибли, а он выстоял, пустил могучие корни. Так сплелись в единую крону три его могучие “руки”, что ничего уже не смогло их согнуть или сломать. Многие годы солнце путалось в его листве, а низкие облака пытались коснуться его вершины. В его кущах от хищников и непогоды вечно прятались пичуги, в тени на молодой траве испокон веку мог найти отдых человек или зверушка. А рядом всегда колосилась рожь.
Вторую половину весны, лето и начало осени, по полгода, я живу на даче. В утренней суете, собираясь на работу, порой не замечаешь окружающего тебя благолепия: рассвета, росы, голосов птиц. А тем более не вспоминаешь о черном тополе, одиноком образе на полотне из желтой ржи в зеленом подрамнике хвойного леса. На закате, на фоне затухающих в багрянце облаков старый осокорь выглядел загадочно и особенно сиротливо и печально.
Сколько лет вот так, растворяясь в закатах и оживая в первых солнечных лучах, простоял осокорь, никому неведомо. Но вот недавно с ним случилась беда. Как-то в знойный июльский день над черным тополем нависла еще более черная и зловещая туча. Ветра еще не было слышно, но уже ощущалось, как наступает его неимоверная сила. Еще урчал ласково вдалеке гром, но уже чувствовалось, как растет его молодая мощь и подступают его сердитые раскаты. Пугающе-белые молнии рассекли из конца в конец клубившееся черными облаками небо. И тут же высь раскололась сухим и заставившим задрожать все вокруг треском. Длинные огненные палицы разорвали сжатое между тучами и землей пространство. Одна из них настигла осокорь, и в ту же минуту ударил порыв ветра. Вскрикнул от боли черный тополь, как будто эхом отозвалась в его теле гроза. И самая большая ветвь, изгибаясь, рухнула на землю.
…Недавно я вновь подошел к осокорю. Самый большой — старший из “братьев-богатырей”, еще недавно незыблемо противостоящий ветрам и смело глядевший вдаль, теперь лежал в бурьяне с пожухшими ветвями и почерневшим стволом. На могучем комле зияла незаживающая рваная рана. Две другие ветви, когда-то составляющие единую дружную крону, широко раздвинулись и свесили над землей свои когда-то гордые вершины.
Но черный тополь жил! Вновь в его поредевшей кроне слышались посвист и веселая птичья суета, а в его тени, в зеленой траве солнечными зайчиками желтели молодые одуванчики. Рядом набирала силу рожь.
С этим старожилом я сразу и направился знакомиться. Пошел не по поросшему непролазной травой огороду, а по дороге вокруг деревни, вдоль ручья-бормотуна. В зарослях молодого дубняка в серебряные колокольцы трезвонили бедовые синицы. У самой обочины грелась на солнышке тонюсенькая, вздрагивающая от весенней радости березка. На фоне голубого неба и молодой зелени леса черное недавно вспаханное поле казалось мрачноватым и торжественным. Оживлял картинку крупный, черно-жуковый скворец. Вертя туда-сюда вороной головкой со стальным отливом, он искал в борозде какую-то поживу. Вожак, видно, подал сородичам только скворцам ведомый знак, и несколько желтоклювых красавцев с гладкой радужной грудкой присоединились к нему.
Прожорливая стайка сорвалась с “моего” осокоря, одиноко возвышающегося на краю весенней пашни, в густой листве которого слышалась суета птичьего веселья. Тополь, издалека казавшийся огромным распушенным кустом, вблизи был величественным и необъятным. Из его низкого и могучего в два с лишком обхвата комля поднимались ввысь три разных по величине ствола. Как три брата-богатыря, не уступающие друг другу в силе и разнящиеся только возрастом, они, повернувшись в разные стороны, словно настороженно следили за происходящим вокруг. Сколько повидали, сколько пошумели они на своем веку!
Я подошел к дереву. Старый ствол его был весь перекручен, тут и там в глубоких трещинах, узловатых наростах. Расходящиеся снизу три ветви ближе к вершине все больше и больше обвивали друг дружку, будто лаская и поддерживая. От него веяло спокойствием и величием веков. Можно только представить те ветра, грозы и зимние бураны, которые перенес этот одинокий старый тополь. Многие собратья его вокруг когда-то склонились и погибли, а он выстоял, пустил могучие корни. Так сплелись в единую крону три его могучие “руки”, что ничего уже не смогло их согнуть или сломать. Многие годы солнце путалось в его листве, а низкие облака пытались коснуться его вершины. В его кущах от хищников и непогоды вечно прятались пичуги, в тени на молодой траве испокон веку мог найти отдых человек или зверушка. А рядом всегда колосилась рожь.
Вторую половину весны, лето и начало осени, по полгода, я живу на даче. В утренней суете, собираясь на работу, порой не замечаешь окружающего тебя благолепия: рассвета, росы, голосов птиц. А тем более не вспоминаешь о черном тополе, одиноком образе на полотне из желтой ржи в зеленом подрамнике хвойного леса. На закате, на фоне затухающих в багрянце облаков старый осокорь выглядел загадочно и особенно сиротливо и печально.
Сколько лет вот так, растворяясь в закатах и оживая в первых солнечных лучах, простоял осокорь, никому неведомо. Но вот недавно с ним случилась беда. Как-то в знойный июльский день над черным тополем нависла еще более черная и зловещая туча. Ветра еще не было слышно, но уже ощущалось, как наступает его неимоверная сила. Еще урчал ласково вдалеке гром, но уже чувствовалось, как растет его молодая мощь и подступают его сердитые раскаты. Пугающе-белые молнии рассекли из конца в конец клубившееся черными облаками небо. И тут же высь раскололась сухим и заставившим задрожать все вокруг треском. Длинные огненные палицы разорвали сжатое между тучами и землей пространство. Одна из них настигла осокорь, и в ту же минуту ударил порыв ветра. Вскрикнул от боли черный тополь, как будто эхом отозвалась в его теле гроза. И самая большая ветвь, изгибаясь, рухнула на землю.
…Недавно я вновь подошел к осокорю. Самый большой — старший из “братьев-богатырей”, еще недавно незыблемо противостоящий ветрам и смело глядевший вдаль, теперь лежал в бурьяне с пожухшими ветвями и почерневшим стволом. На могучем комле зияла незаживающая рваная рана. Две другие ветви, когда-то составляющие единую дружную крону, широко раздвинулись и свесили над землей свои когда-то гордые вершины.
Но черный тополь жил! Вновь в его поредевшей кроне слышались посвист и веселая птичья суета, а в его тени, в зеленой траве солнечными зайчиками желтели молодые одуванчики. Рядом набирала силу рожь. 
Реклама
