Сколько я на том фронте был?

Петр Фесько прошел испытание оккупацией, передовой и Чернобылем Хлеб и тактика Обычное дело: чем больше у человека драматичных воспоминаний, тем меньше он хочет ими делиться. Помню, приехала в Хойники к одной бабушке, которая всю войну прошла прачкой в медсанбате, а она начала сожалеть, что и рассказать-то ей особенно нечего. Не любил фронтовых историй и мой первый учитель, ветеран Великой Отечественной, Яков Нестерович Шубенок. Если и вспоминал что-нибудь, то немногословно. Все эти обрывочные сведения для нас, неразумных школяров, носили исключительно воспитательный характер: “куда это ты собрался выбросить хлеб? Я тебе сейчас расскажу, какая это была ценность в те годы” или “не победили бы мы тогда, если бы не правило: сам погибай, а товарища выручай, а вы тут устроили ссору непонятно из-за чего”. Ни тебе пушек, ни дивизий. Ни высоких слов о священном долге. Однако же выросли мы с твердым убеждением: победители — герои, а война — самое страшное, что может случиться. Петр Фесько живет в деревне Храковичи Брагинского района. Он тоже не особенно словоохотлив. И делится очень простыми историями, не усиленными тактическими премудростями. Простые солдаты не особо в них и вникали. Партизанам, а не немцам На фронт он попал в 1943-м, в 18 лет. После того как освободили его родную деревеньку Сувиды, что на Брагинщине. Жизнь в оккупации помнит прекрасно. Немцы пришли в Сувиды в 41-м. Полицейский участок был в соседних Пирках. Там же жил и бургомистр. Вокруг возводили баррикады. Однажды Петра с товарищами заставили всю ночь дежурить на этих баррикадах с винтовками в руках. Мальчишки, которым через два года суждено было выступать освободителями “порабощенной Европы”, всю ночь тряслись от страха. Еле дождались рассвета. Было чего бояться. — Чтобы выжить, нужно было стараться, чтобы немцы не заподозрили в сотрудничестве с партизанами, а партизаны — в помощи оккупантам, — говорит Петр Фесько. Немцы были скоры на расправу. Не понравился полицаям — подвода — Брагин — расстрел. Многих людей сумел спасти староста. Он и после войны остался уважаемым в деревне человеком. А вот сын его, говорят, ушел с немцами. Вот оно как бывает в жизни. Часто заходили в Сувиды партизаны. Люди отдавали им почти все свои запасы. Сейчас об этом можно много всякой спорной литературы почитать. Но Петр Фесько говорит: расставались сельчане с провиантом без невыносимых душевных мук. Все понимали: партизан никто не снабжает пайком, а им, для того чтобы жить, надо кормиться. Так уж лучше отдать своим, чем немцы заберут. Но за сотрудничество с партизанами кара была страшной. Под Новый год в Сувидах не стало сразу шести семей.   Позади Варшава, впереди медаль Деревню освободили в 1943-м. Вчерашний мальчишка отправился в полковую школу сержантов. Оттуда — в Польшу в танковом десанте. В освобожденную Варшаву на танке въезжал. Говорит, поляки встречали как родных — с цветами, хлебом и солью. А когда его ранило под Лодзью, то один из поляков на руках полтора километра нес его в деревню. Там дедок у себя в доме устроил для раненых временное прибежище. Называл их внуками и отпаивал чаем с булочками. Танк Петра Фесько подбили быстро. Ремонтировать его отправились вместе с такими же молодыми-зелеными товарищами, а также командиром отделения. На ремзавод их, конечно, не пустили. По­брели назад. Обнаружили в лесу полевую кухню: свои. Поели, передохнули. Приходит политработник со словами: “Давайте-ка, ребятки, на передовую”. — Привел нас в сосняк, — рассказывает. — Там хлопцы окопались в овраге длинном, ожидают, что будет дальше. А недалеко была какая-то стратегическая железнодорожная станция. Политработник нам и говорит: окапывайтесь и не вздумайте никуда уйти. Ну так это ж ясное дело. Он отошел метров сто, сел в окоп и наблюдает за нами. Только немцы затарабанили с одной стороны, подхватился и пошел. И убило его тут же. Не повезло. А мы трое суток просидели в том окопе. Через каждый час, а то и меньше — обстрел. Но не пустили мы их на станцию. Потом нас сменили. Фесько ранило возле Одры. Он был пулеметчиком. Пуля попала в ногу, раздробив кость. Полтора месяца провалялся в военно-полевом госпитале в Лодзи. Потом тяжелораненых эвакуировали в Подмосковье. Лишь оттуда Петр написал первое письмо домой, раньше не до того было. Вернулся на родину. Полученным уже дома наградам даже удивился: по его разумению, на фронте он был слишком недолго. Женился. Построил дом. Воспитал четырех сыновей. Надо сказать, о солдат­ском этапе своей жизни он рассказывает вполне спокойно, без особенных эмоций. Там, говорит, было страшно только перед боем. К ранениям и смертям стал равнодушен быстро: война есть война. Ночными кошмарами она мучила недолго. А вот оставленный уютный дом в родных Сувидах снится и по сей день.   Эвакуация после войны Их отселили 4 мая. А о чернобыльской катастрофе семья Фесько узнала сразу же: на АЭС работал один из сыновей. Приехал 26-го апреля и сказал, что станция взорвалась. Ну взорвалась так взорвалась — все спокойно продолжают жить. Через неделю приехал автобус. — Сказали нам: собирайте на три дня еды и одежды. И увезли. Крохоборы все там растащили. А мне и сейчас тяжело вспоминать, как мы нашу хату строили: тягали с женой балки вдвоем на коне, — переживает Петр Иванович. — Сначала в Туров нас завезли, потом попросились мы сюда. Эти домики, что нам дали, тогда наштамповали, а не настроили. Сейчас все сыплется здесь. Но даже и в таком доме ветеран долгое время оплачивал коммунальные по полной стоимости. Добиться 50-процент­ной скидки удалось лишь недавно. Хотел домишко приватизировать еще в 1988-м — не позволили. Он махнул рукой. Позже предпринял еще одну попытку: на дом не нашлось документов. Эта хатка почти на краю деревни производит тягостное впечатление. Такое чувство, что она резко состарилась вместе со своим хозяином, потерявшим любимую жену. Петр Иванович остался один. Правда, приезжают и сыновья, и внуки, звонят каждый день. Есть и другие занятия — телевизор и “Гомельская праўда”. Нашу газету он выписывает уже много лет. Ну и грядки — как без них? А когда забот об урожае, гостей и нечитанных строчек становится меньше, приходят воспоминания. О том, как товарища ранило в пятку. Как светилась победными огнями Москва из окна поезда, в котором из одного госпиталя ехал в другой. И какого цвета занавески были в его самом лучшем доме, когда он уезжал оттуда “на три дня”.