Спускаясь с горки

Спускаясь с горки по старинному шляху, протянувшемуся по правому берегу Днепра, въезжаешь в Унорицу. Автобус останавливается у верстового столба с цифрой “13” — это расстояние от Речицы. Тут же местное кладбище с нависшей над ним густой кровлей вековечных дубов. Напротив растрепанное гнездо, построенное по неизвестным человеку инженерным законам на острие электрического столба, из которого торчит фарфоровая голова аиста. Вы примечали, что перелетная птица в наших местах торопится, суматошится, ей лететь еще дальше, надо спешить, где-то на Севере свить гнездо и вывести птенцов. Прилетная птица несуетлива, долго кружит в поисках места для гнездовья. Первые крикливы, вторые полны достоинства хозяев. В деревне два семейства аистов. По вечерам, когда сытые птицы возвращаются с ближних болот, они лениво шуршат крыльями прямо по крышам и высокомерно поглядывают с высоты на нас, восторженно задирающих головы. Два ряда домов Унорицы тянутся вдоль единственной улицы. Одним концом она упирается в мосток через ручей, впадающий в реку. Другим, когда берег резко забирает в сторону, оставляя перед собой озера с поросшими ивняком берегами, — в известное уже нам кладбище. На стороне деревни от леса можно было бы проложить еще не одну улицу, но там заросшие сегодня огороды, длинные — устанешь идти, пока до межи доберешься. Здесь обычно у самых хат растет только несколько плодовых деревьев, а на остальной земле в свое время буяла ядреная зелень огородов, воду для полива которых приходилось носить от нескольких на всю деревню колодцев. Жили здесь еще недавно земледельцы- трудяги. В домах же на другой стороне дороги, что теснятся вдоль реки, участки маленькие и засаженные в основном садами. Испокон веков обитали здесь рыбаки да лентяи, а сейчас любимое место для городских лежебок. Всего по обе стороны улицы по полсотни домов. Стоят они зажатые с одной стороны ручьем, с другой — кладбищем, ровненькие, в струнку, как патроны в патронташе. Здесь лет восемь назад купил я хатку. Построенная еще до войны, она озорно подмигивает единственным на фасаде окном на широкую улицу. Она одна из немногих, уцелевших в деревне в пламени того лихолетья. Неказистый на первый взгляд сруб за несколько десятков годков, похоже, как настоящее вино, стал только крепче. Когда при ремонте я попытался расширить узкие окна, осиновые бревна, из которых собрана изба, сопротивлялись так истово, что затупляли топор и добела раскаляли цепь бензопилы. Моя соседка восьмидесятилетняя Татьяна Яковлевна вспоминала, что во время войны, когда ее семья “возвратилась из беженцев”, проведя долгие месяцы в лесной землянке, в одной комнате этой хаты на полатях жило почти десять человек, а в углу за занавеской ночевал еще и советский офицер. В “передней” же стояла пережившая две партизанских зимы корова. Именно благодаря этой кормилице и… коровьему навозу выжила тогда большая семья Татьяны Яковлевны. Дело в том, что в канун немецкого наступления отец спрятал в навозную кучу валун соли-лизунца, этакого коровьего лакомства. Немцы соль не нашли, а потом в тяжелое время после освобождения деревни мать Татьяны Яковлевны колола ее и меняла на продукты. Лет пятнадцать назад в Унорицу приезжала немецкая делегация, находился в ней и один старик, который был когда-то среди тех, кто с оружием вторгся в нашу землю. Был он неразговорчив, но слушал других и внимательно смотрел по сторонам, видно вспоминая пережитое в этих краях, а увидев Яковлевну с крынкой парного молока, попросил напиться. Когда же старик полез в карман за деньгами, Яковлевна замахала руками: “Да ты что, немчик, ты что? Мы ж с вами воевали!” По вечерам по холодку, выходя отдохнуть на скамейку, стоящую у палисадника с благоухающей сиренью, Татьяна Яковлевна вспоминает свою жизнь. Как строили с мужем на месте отцовского, сожженного немцами, свой дом под вековой липой, посаженной еще ее прадедом. Как растили детей. Дочери — “самостоятельные”, живут в городе. Две в Речице, одна в Москве. С Яковлевной только младшенький — сын. Дом его на одном с матерью подворье. Мужику уже за сорок. Много Яковлевна невесток перевидала, да ни одна не прижилась, только внучки время от времени проведают бабушку. Слабохарактерный сынок, рассуждает Яковлевна, и работать не любит, все больше телевизор да рыбалка. Не в отца с матерью. Живет, как душа пошлет, кому огород вспашет, кому навоза привезет, дров поколет. Не велик заработок, да ему хватает. Не пьет — и то слава Богу, рассуждает мать, вот только что с ним будет, когда я уйду? Татьяна в молодости была другой. “Шкура горела”. Успевала за детьми и мужем ухаживать, вести хозяйство, работать в колхозе. Не хватало денег, чтобы дом строить, брала молоко, творог, масло и за пятнадцать километров шла в Речицу на рынок, по проселочной дороге, вброд через Ведрич. А по праздникам и погулять, и выпить могла, ни один гость не уходил из ее гостеприимного дома голод­ным и трезвым. Тогда Унорица была многолюдной. По вечерам в клубе, что сейчас открывается только в дни голосований, и кино крутили, и гуляния устраивали. Одни любили Татьяну за открытость, доброту, другие завидовали ее кажущемуся умению легко жить, той, несмотря ни на какие трудности, радости, которой был окружен ее дом. Мудрая женщина, вспоминая об этом, рассуждает почти по-конфуциански, никогда, естественно, не слышав об этом учении. Плохо, когда все в деревне тебя любят, плохо и тогда, когда тебя все не любят. Пусть любят хорошие и не любят плохие люди. В прошлом году у Татьяны Яковлевны умер муж Олег Иванович, с которым они прожили вместе чуть ли не шестьдесят лет. Сейчас она ходит на кладбище под сень дубов. Здесь рядом с могилой мужа оставила место и для себя. Уже стоит и общий памятник из черного мрамора, на котором выгравирована фотография, сделанная мною несколько лет назад. На ней круглолицый добродушный Олег Иванович и Татьяна Яковлевна с недосказанной улыбкой на скамейке у цветущего палисадника. Яковлевна одна сидит сейчас на этой скамейке. Отдыхает в прохладе после знойного дня. Где-то слышится музыка, гомон голосов дачников и тянет душистым дымком шашлыка. Рядом на пожухшей траве в темноте под фонарным столбом молодежь гоняет мяч. Открывается калитка напротив, и пьяная соседка, недовольная шумом, распускает по деревне язык. Яковлевна всего этого не замечает. Она думает о своем, отмахиваясь от назойливой мошки заломанной веточкой. …Старый соседский петух опять что-то в счете перепутал. Разбудил меня, и я смотрю в окно дремотными глазами, с которых сон свалился только наполовину. Еще недавно меня будил звон подойника, когда Яковлевна шла в хлев. Сейчас дер­жать корову ей уже не под силу. Слышу, как она зовет “цып, цып” кур и разговаривает с малыми, неизвестной породы собачками, уже много лет облаивающими незваных гостей охрипшими голосами. Я каждый день прогуливаюсь по лесной дороге. Идет она вдоль Днепра. Справа крутой берег порос разнолесьем: дубняком, орешником, ясенем и кленом. Слева молодые березки тонкими струнами тянутся к жизни. Это на асфальте шаги грубо отдаются по всему телу, а по земле и траве растекаются мягко и неслышно. Конечный пункт моей прогулки — открытый высокий берег. Здесь дно пересекает дюкер с российской газовой трубой. Газопровод через тысячи километров связывает меня с любимым мной Ямалом. И судьбы скольких тысяч людей текут по нему вместе с газовым потоком. Стою над плодом трудов этих людей и питаюсь их энергией. Над не заросшей еще просекой на другой стороне Днепра восходит солнце, и солнечная дорожка по реке тянется ко мне. Внизу у кромки воды закидывают удочки рыбаки. И у каждого своя дорожка, связывающая его со светилом. Я стою, ласкаемый луговыми запахами, доносящимися с противоположного берега. Дышу и не могу надышаться. Вот бы так человек жил, чтоб нажиться не мог.