Он не спорил о смысле жизни

Всякий раз, когда говорю с ветеранами Великой Отечественной, ловлю себя на мысли, что мы в своей сытости утратили многие человеческие качества, присущие поколению, познавшему войну. Пройдя через невероятные страдания, они обрели понятие
об истинной ценности жизни. Многие из моих сверстников нередко задаются вопросом о смысле бытия, а для солдат той Победы он заключается в единственном емком слове — жить. Иногда их миролюбивое “лишь бы не было войны” и “главное, чтоб хлеб на столе был...” разбивается о наше нетерпеливо раздраженное: “война давно закончилась, и не хлебом единым...” Они не спорят, соглашаются с легкой снисходительностью. Им есть что рассказать, но мы спешим: у нас ведь дел по горло, и каждое первостепенной важности... А так, чтобы посидеть, поговорить обстоятельно, спокойно, по душам... Эх!
— Алексей Михайлович, вам снится война?
— Чтобы сны снились обо всех этих ужасах — так нет. Но мне часто не спится. Лежу, и у меня в голове прокручивается всё, что даже с годами из памяти стереть невозможно. Вспоминаю, как немцы оккупировали мое село, как уходили.
Ветеран рассказывает, как четыре фашиста с полицаем обходили его родную деревню, полицай показывал, в каком доме есть мужчины трудоспособного возраста. Их сгоняли к краю деревни — стариков и немощных отдельно, физически крепких — отдельно, чтоб отправить потом в Германию как бесплатную рабочую силу. Алеша Макаров тоже попал в эту группу. Воспользовавшись тем, что два немца пошли в соседнюю деревню, парень спрыгнул в канаву, поросшую репейником, и по ней прибежал домой. Вместе со своей семьей и соседями спрятался в конце огорода в буртах, где картофель на зиму закапывают. Алеша видел, как фашисты ходят по безлюдной деревне с факелами и поджигают каждый дом. А дома, крытые соломой, вспыхивали как спички.
— Когда подходили ближе к нашей хате, у меня в голове беспрерывно пульсировало: была б у меня граната, бросил бы в них! Фашисты сожгли деревню и ушли, а утром пришли наши...
Алексей Михайлович родом из Орловской области. На войну призвался в начале августа 1943-го. До этого почти два года жил на оккупированной фашистами территории. Когда наши войска вошли в его сожженную деревню, ему было 17. Алешу Макарова с другими односельчанами призвали в армию, зачислили в 146-й запасной стрелковый полк.
— Нас, молодых, сначала определили в роту автоматчиков, но оружия и обмундирования для нас не было. Две недели мы просто шли за наступающими войсками.
Слушала его и думала: посмотреть на нынешних семнадцатилетних, страшно становится: это же дети, а тут — война, оружие, обмундирование! А у поколения Макарова не было не только юности, но и детства, потому что оно пришлось на голодные годы. Тогда всем было тяжело. И семье Алеши в том числе. Отец его еще в 1932 году провалился под лед и вскоре умер от воспаления легких, оставив на жену троих маленьких детей. Алеше тогда было 6 лет.
— Был голод страшный. Помню, как копался весной в слякотной, не оттаявшей после зимы колхозной земле в поисках картошки. Находил гнилую, из нее мать вымывала крахмал и варила кисель. Есть было нечего, люди стреляли галок, ворон, воробьев... Мама отчаянно молилась, чтобы скорее на лугу щавель пошел. У меня это в памяти осталось на всю жизнь.
Такие вот недетские воспоминания о дет-стве. И вот пришла пора юности. В свои 17 вместо того чтобы учиться и за девушками ухаживать, он шел за армией, не зная, что ждет его впереди. Впрочем уже тогда Алеша не витал в облаках, ибо в оккупации хорошо понял, что такое война.
— Через две недели для нас нашлось обмундирование — бэушное: наверное, от погибших солдат осталось. Всё чистое выдали, постиранное. Только вот на шинели было большое кровавое пятно, — рассказывал Алексей Михайлович.
Выдали ему еще и два ботинка из разных пар, обмотки да винтовку. Когда всё это получили, в штабе армии возник вопрос: что делать с этими пацанами? Если пустить их в атаку — сразу погибнут, потому как стрельбе еще не обучены. Посчитали, что сил у них хватит на то, чтоб катушки связи таскать. Показали, как устранять неполадки, как правильно связывать телефонные провода, наводить связь с наблюдательными пунктами и разговаривать по телефону.
Для деревенского парнишки всё это было в диковинку, он ведь до этого телефона никогда и в глаза-то не видел.
От Чернигова их полк продвигался к Брянской области, прошли Новозыбков, Добруш. Рядовой Макаров участвовал в боях за освобождение Гомеля, Речицы, Шатилок (ныне Светлогорска)...
— Алексей Михайлович, что вам запомнилось из солдатского быта?
— Нас, связистов, разбросали по два человека по всему фронту 48-й армии, поэтому кухни своей у нас не было. Довольствовались сухим пайком. Были даже случаи, когда вместо 700 граммов хлеба я получал 500 граммов муки (меньше на 200 граммов, потому что считали, что мука дает припек какой-то). Разбалтывал ее с водой в котелке, выливал тесто на саперную лопатку и жарил лепешки на костре... Чтобы не погорели, иногда полусырыми ел. Иной раз ведешь линию, увидишь повозку с походной кухней и думаешь: вот бы сейчас в котелок немного горячей воды!
Однажды Алексей и еще один связист сидели с телефонной трубкой в подвале дома, в котором находился наблюдательный пункт. Было это в деревне Дуброва Светлогорского района. Наблюдатели установили на чердаке стереотрубу, через которую отслеживали действия фашистов, находящихся в километре от них. И вот к связистам заходит офицер, которого прислали из штаба проконтролировать действия солдат.
— Он чисто одет, у него подворотничок подшит. Увидел нас — грязных, голодных, вши у нас были даже на шинели — и был потрясен. Сразу же позвонил куда-то: “Тут два солдата, брошенных на произвол...” В итоге нашли нашего командира и приняли решение: снять эту линию и вернуть нас в свою часть.
— Радовались, наверное?
— Нет, обидно было. Пока мы вели эту линию связи, потеряли трех человек... Командир отделения шел впереди, за ним двое катушку несли, а я — сзади: маскировал провод, прижимая к земле, чтоб на траве не висел. Немцы нас заметили и — прямой наводкой: у меня на глазах один погиб, двоих тяжело ранило. Мы тогда эту линию не смогли довести. Погибшего там прямо в лесу и похоронили, а раненых уложили на подводу и повезли в госпиталь. Я провожал их, держась за подводу, и один из них, молодой парень родом из Черниговской области, у которого были раны в животе, просил настойчиво: “Макаров, пристрели меня”. Я ему — в таком отчаянии: “Да ты что?! Думай, что говоришь!” А он: “Кому я такой нужен?!” В общем двоих ребят отвезли. Прошло два дня, и нам снова дают задание навести эту линию на тот же наблюдательный пункт. Довели мы ее до деревни Дуброва, начался обстрел, и мы укрылись в одном из немецких блиндажей: я, старший сержант и еще два разведчика забежали с нами. И тут слышу: один снаряд перелетел, второй не долетел, третий бьет прямиком в наш блиндаж. У меня в ушах звон, два разведчика погибли на месте — хрипят, не двигаются. Я попробовал пошевелиться — боли нет, смотрю, мой старший сержант не может встать, его ударило бревном по спине. Подключаю связь и командиру взвода докладываю: “Старший сержант Сидоров ранен, не может встать”. Командир взвода отвечает: “Там есть подвода, она к вам подъедет, погрузите его... Вам задание, Макаров: в направлении северо-запада (а я не знаю, где север, где запад) найдите дом, в котором расположен наблюдательный пункт”. Пошел туда по интуиции, по дороге встретил незнакомого сержанта, который узнал от командования о моей ситуации, вышел навстречу.
С ним мы и довели эту связь. Вот почему, когда поступило распоряжение снять эту линию, мне было не по себе — с таким трудом и с такими потерями наводили ее...
18 ноября 1943 года, когда была освобождена Речица, связисту Алексею Макарову исполнилось 18 лет... И это всего лишь несколько эпизодов его непростой жизни, после которых фразу “Лишь бы не было войны…” воспринимаешь совсем иначе...

P.S. К сожалению, у меня было только две короткие встречи с Алексеем Михайловичем Макаровым. Я была уверена, что у нас будет еще не одна возможность поговорить. Каюсь…

Наталья ПРИГОДИЧ

Фото автора