Сирень на пепелище

Такой была Надежда Денисович

Авторы документальной повести “Сирень на пепелище” — журналист, литератор Изяслав КОТЛЯРОВ и бывший начальник Светлогорского районного отдела Комитета госбезопасности Беларуси Петр ДАЛБА (к сожалению, уже ушедший из жизни). Повесть написана на основе воспоминаний организаторов и участников партизанского движения в бывшем Домановичском, ныне Калинковичском районе. Использованы также материалы расследования преступной деятельности пособников фашистских оккупантов, арестованных советскими органами в послевоенное время. По этическим причинам фамилии некоторых из них были изменены, ибо выросли новые поколения носителей этих фамилий.
Написана повесть в 1973 году, доработана и подготовлена к печати только теперь — накануне 65-й годовщины Великой Победы. Посвящена она Надежде Денисович — героической подпольщице и первому комиссару Домановичского партизанского отряда.
В заключительной главе повести, которую мы представляем читателям “Гомельскай праўды”, рассказывается о последних часах жизни партизан и их мученической смерти в трагические июльские дни 1942 года. 14 ноября 1942 года газета “Правда” сообщила о том, что за подвиги в тылу врага Надежда Николаевна Денисович Указом Президиума Верховного Совета СССР награждена посмертно орденом Красной Звезды. Высокими наградами были отмечены также ее соратники Павел Антонович Кашеваров, братья Михаил и Евстрат Горбачевы, их сестра Мария Ворожун и другие патриоты.
А в январе 1944 года читатели Василевичской районной газеты “Сацыялістычная праца” узнали о судебном процессе над участниками кровавых событий в урочище Рубаники — полицейскими Сергеем Серым и Александром Крусевым. Газета рассказала о том, что фашисты и их прислужники в бессильной злобе перед стойкостью первого комиссара Домановичского партизанского отряда Надежды Николаевны Денисович предали ее мучительной смерти — закопали в могилу живой. Родители девушки были сожжены фашистами в собственном доме.
Каким-то чудом осталась последняя записка патриотки, которая читается как завещание:
“Я верю в Вас, тех, кто останется после нас. Вы будете ходить по тем дорожкам, по которым ходили мы. Вы будете любить своих детей так, как любила их Матрена и Люба... И мы будем жить среди Вас, в Ваших сердцах, в Вашей памяти. Не забывайте, помните, как мы хотели жить, радоваться солнцу, цветам, первому снегу, детскому смеху... Но дороже всего в своей жизни мы ценили свободу Родины. Защищайте, берегите ее. И за нас, и во имя нас”.
Судьбы оставшихся в живых первых домановичских подпольщиков и партизан сложились по-разному. Воспоминания руководителей партизанского движения в Домановичском и Василевичском районах М. Горбачева, М. Черноусова, Н. Козлова, И. Ветрова, В. Минина были опубликованы в июле 1964 года в “Гомельскай праўдзе” под заголовком “Шляхамі партызанскімі”. Кстати, Михаил Денисович Горбачев сделал хорошую карьеру: работал заместителем министра финансов Белоруссии. Николай Герасимович Алисейко, которому удалось уйти от расстрела в урочище Рубаники, трудился лесотехником в Карповичах. Возвратившийся с фронта родной брат Надежды Николаевны — Афанасий Николаевич Денисович — в первые послевоенные годы был председателем Домановичского сельского Совета. Блудим, родная деревня Надежды Николаевны, согласно Указу Верховного Совета БССР сейчас носит название Денисовичи.
Документальная повесть. Глава 18

С овсем еще недавно здесь был один из кабинетов Василевичского райисполкома. А теперь — камера. В коридоре глухо ухают шаги часового. В углу, у окна, все так же стонет Мария Ивановна Капитонова из Липова. После вчерашнего допроса она не поднимается: вся спина стала угольно-черной. В другом углу что-то шепчет окровавленными губами не пришедшая в сознание Александра Ивановна Миланович. Рядом ее дочь Лариса, Люба Курганская... А Мира все спит и спит, будто безразличная ко всему. Надя гладит ее по нечесаным волосам и в который раз просит:
— Мирочка, не спи. Ну, пожалуйста, не надо. Не спи...
Угрюмо обхватив голову руками, сидит Тихон Минович Остапенко. Он то расстегивает, то снова застегивает ворот гимнастерки. Потом встает, трогает стальные прутья решетки. Поднимается и Евсей Филиппович Лавшук. Надя помнит его в форме милиционера. А те­перь он стоит в помятых стареньких брюках, в разорванной на груди нательной рубахе.
— Может, попробуем? А вдруг поддастся? — предлагает он Остапенко и тоже кладет руки на прутья решетки.
— Не надо... Под окном полицай... Потом... Вечером, — останавливает его Тихон Минович и садится около Нади.
Сколько раз собиралась она встретиться с ним, руководителем Василевичского подполья. Но все как-то не получалось. И вот эта встреча — горестная, неожиданная.
— Как такое могло случиться, Тихон Минович?
— Предательство это, Николаевна, предатель­ство, — поднял голову Остапенко. Потом спросил:
— На допрос вас еще не вызывали? Броню там увидите. Зря наши товарищи ей доверяли. Да, нем­цы не дураки. Ловко нас обошли, ловко...
В голосе руководителя василевичских подпольщиков Надя чувствовала и недоумение, и боль, и досаду. Да и сама все еще никак не могла оправиться от того коварного удара, выбившего у нее из-под ног не только землю, но и привычную веру в себя. Как тогда не в силах была противиться мельканию деревьев, земли, неба и родного крыльца, так и теперь чувствовала себя беспомощной перед этим чудовищным калейдоскопом жутких событий.
Она пытливо всматривалась в знакомые и незнакомые лица, следила за голубеющим светом окон, который, казалось, дробился о ржавые прутья решеток, и ждала, что еще скажет Тихон Минович. Но он молчал. Ей очень хотелось поделиться с ним всем: своими мучительными мыслями и чувствами, той гнетущей яростью, с которой думает о предательстве.
Взволнованно провела рукой по лицу и дрогнувшим голосом призналась:
— Никак не могу смириться с мыслью, что они нас, безоружных и беспомощных, так просто схватили. До чего же мало мы успели... Только не об этом сейчас нам думать, Тихон Минович. Мы ведь с вами не за одних себя отвечаем. Надо думать о том, как выбраться отсюда. Вот племянница моя, Мира Буракова, совсем еще девчонка. Ей бы жить и жить...
Надя замолчала, задумчиво поглаживая спящую Миру. Потом вдруг нетерпеливо спросила:
— Что же вы молчите, Тихон Минович?
А он, широкоплечий в, казалось, тесноватой гимнастерке, все так же сидел, утопив лицо в огромных натруженных ладонях.
— Это ты, Николаевна, правильно заметила, что думать мы должны не только о себе, — наконец заговорил Остапенко, и Надя даже удивилась неожиданному спокойствию в его голосе. — Надо попробовать людей из беды вывести. Ну, а ежели не получится, то и научить, как смерть с честью принять...
Он еще что-то хотел сказать, но дверь с грохотом отворилась:
— Денисович Надежда!
— Ну, вот и до вас добрались, — тронул Надю за плечо Тихон Минович. — Крепитесь, Николаевна!
Она вошла в кабинет и невольно прищурилась от бьющего в глаза солнца. Стол, усыпанный бумагами. Уже знакомый белолицый Насс. Слева — за маленьким столиком рядом с гебитскомиссаром Орличеком — переводчик. На скамье у порога солдат с закатанными до локтей рукавами держит на коленях резиновую плеть. И... Броня. Надя почему-то не сразу заметила ее, хотя стояла она у самого окна. Все в том же васильковом платье.
— Нам известно, что вы, Денисович Надежда Николаевна, — коммунистка, партизанский комиссар. Но если вы правдиво ответите на все наши вопросы — будете жить. Мы вам обещаем, — прокричал переводчик слова Насса. А Насс развел руками, как бы приглашая свидетелями и переводчика, и молчаливо сидящего у стола Орличека, и Броню, и солдата, прикрывшего огромными ладонями скрученную в колечко плеть. Он снова пристально посмотрел на Надю и уже сам, путая слова, проговорил:
— Ви интеллегент человек. Что ви могли видать в вашем деревня? А мы будем приглашать вас в Германию. В большой красивый город. Броня тоже учительница. А с нами. Скажите ей, фройлен Броня.
— Правда, Надежда Николаевна, зачем вы и себя, и других мучаете? Я долго колебалась. И мне было нелегко. Скажите им все о Кашеварове, Горбачеве, Савицком, о ваших людях. Покажите партизанский лагерь. И мы с вами...
— Так вот ты какая?! — Надя почувствовала, как невыносимым звоном полнится голова, как куда-то в сторону уплывает и стол с Нассом, и окно. — Так вот ты какая?! Предательница! Нелегко, говоришь, было? А сейчас полегчало? Ты еще за все заплатишь! Слышишь?!
Солдат взмахнул плеткой, но Надя даже не почувствовала боли. Только на белой кофточке под жакетом отчетливо проступил багровый след.
Насс вышел из-за стола, решительно отодвинув солдата.
— Зачем вам это, Денисович? Ви еще такой молодая, красивая. Зачем?
Сухой, назойливый звон почти исчез. Надя гневно смотрела в глаза жандарма. Гневно и насмешливо. Как объяснить ему и вот ей, этой Броне? Да и стоит ли объяснять? Рассказать о своем пастушьем босоногом детстве, об учебе в школе, в педтехникуме. О том, как стала учительницей, коммунисткой? О том, что нет и не может быть жизни красивее той, которой она жила... Не поймут.
Н адя улыбнулась своим мыслям и на недоумевающий взгляд Насса ответила:
— Вы обещаете мне жизнь. Это после убийства стариков и детей на моих глазах. Надеетесь, что я могу стать такой, как эта Броня? Напрасно, господа. Я могла бы вас попросить, чтобы вы оставили живой мою племянницу — совсем еще ребенка. Но и это бесполезно. Да, я коммунистка. Да, я комиссар. И если бы случилось чудо — я снова боролась бы с вами до конца. Мстила бы вам, господа фашисты, за нашу поруганную Родину, за своих отца и мать, за наш народ... А больше вам ничего не скажу. Ни-че-го!
Солдат снова взмахнул плетью, но Насс остановил его:
— В камеру!..
Она села рядом с Мирой на холодный и шершавый пол, стараясь успокоиться. Но над ней уже склонился Николай Алисейко:
— Вас, наверное, много били, Надежда Николаевна?
— Да не очень, Коля, — она заставила себя подняться. — А тебе здорово не повезло. Если бы не вызвался идти с Анной, был бы сейчас в отряде. Только вот что, тебя скоро позовут тоже. Скажи, что шел к хлопцам — и все. А бить будут — не бойся. Молодой — выдержишь! Так ведь? Будешь еще жить в своих Карповичах...
Медленно сгущался вечер. Лора Миланович тихо, вполголоса запела: “Замучен тяжелой неволей”. Песню подхватили все, и она уже неслась по камере, по коридору, вырывалась в крохотные просветы решеток, которые расшатывали и никак не могли расшатать Остапенко и Лавшук. Надя смотрела в невидимый, укрытый темнотой потолок, и думала, думала. Она перебирала в памяти все, чем жила, вспоминала Кашеварова, Горбачева, Савицкого... Они сделают больше ее. Но ведь и она могла. Двадцать три года всего. Как все-таки это несправедливо! Столько планов, надежд и... Вчера она радовалась общему сбору партизан. А завтра? Ну и пусть! Она помогла родиться партизанскому отряду. И уже ничто не помешает ему бороться, мстить за нее, за всех, кто не успел...
— Понимаете, вчера приснилось, будто на сенокос собираюсь. Но только стал косу набивать — и проснулся. А жаль, — слышит она голос Лавшука.
— Я вижу, Броня идет. Ну, и открыла двери. Кабы знала, что немцы... — с трудом выговаривая каждое слово, рассказывает Антонина Ивановна Жуковская.
До войны она работала паспортисткой в Западной Белоруссии, откуда перед оккупацией Василевичского района со своим мужем Иваном Сопотом, бывшим работником органов милиции, прибыла на его родину в деревню Новинки. Их дом не раз был местом собраний и конспиративных встреч василевичских подпольщиков. А теперь Надя взволнованно смотрит на окровавленное лицо Антонины, в котором уже трудно узнать его недавнюю красоту и нежность.
— И надо же, сходила в отряд, Кашеварова предупредила об арестах в Лесках и Кукуевичах. А на обратном пути подстерегли меня фрицы. Возле Хомичей схватили. Живого места на теле не оставили, — тихо, словно самой себе, говорит Мария Ворожун. — Отца нашего еще раньше арестовали. Нет уже его...
— Змея подколодная — эта Броня, — отозвалась из угла Лариса Миланович, — спала, ела у нас... Все выведала...
— А разве ты, Лора, не поняла еще, что бумагу и копирки она давала по указанию Майша? — сокрушенно спросила Курганская.
— Почему не поняла?! Когда в моей кровати жандармы нашли листовки, они сразу сказали: “Вот и бумага наша”. Ох, и права была мама! Она почувствовала беду, как только Броня вдруг перешла от нас на другую квартиру...
Надя слушает, и ей хочется сказать этим людям что-то ласковое и утешительное, но чувствует, что мешают слезы...
— Что же ты совсем приуныла, Николаевна? — Тихон Минович опять садится рядом, отряхивая с рук ржавую пыль. — Чертовы решетки... Не шатаются и не гнутся. Ничего не получится! Тут ведь не только мы. В соседней камере однофамилец мой Павел Алексеевич Остапенко и Ефим Петрович Шульга... Ну а когда повезут — надо попытаться. Нападем на охрану... В общем, как говорится, двум смертям не бывать, одной не миновать. Теперь о плане. Трудно, конечно, предусмотреть. Но бороться будем до конца...
Тихон Минович говорит спокойно, и Надя чувствует, как, словно сами собой, высыхают на глазах слезы.
— Ну что, Коля, повоюем еще с фашистами? — оборачивается она к Николаю Алисейко.
— Повоюем, Надежда Николаевна, — устало улыбнулся Николай.
— Главное, не ждать, — всем сразу навалиться. Потом врассыпную. Всех не перестреляют. А ждать нам от них пощады нечего, — тихо внушает Тихон Минович Евсею Лавшуку. — Понял?
— Да я гадов вот этими руками...
С квозь решетчатые окна струится голубоватый свет, расстилая по стенам и по еще сумрачному полу какие-то зыбкие тени.
...Утром их, избитых и окровавленных, построили в длинном сквозном коридоре. Насс что-то прокричал переводчику, и тот развернул сложенный вчетверо листок:
— За связь с партизанскими бандитами, за оказание им помощи, за сопротивление немецким властям все вы приговариваетесь к расстрелу!
Никто не закричал, не заплакал. Надя молча обняла Миру за плечи, удерживая ее. Тяжелая зловещая тишина заполнила коридор. Но вот с грохотом распахнулись двери, и к ним поспешно подрулили крытые брезентом машины. Автоматчики выстроились у бортов, вокруг с винтовками наготове стояли полицейские.
— Шнэль! Шнэль! — гортанно торопили фашисты.
Надю и Миру первыми втолкнули в машину. Она опустила племянницу на скамью, и звонкий голос ее резанул утреннюю тишину:
— Прощайте, товарищи! Мы погибаем за Родину! Она нас не забудет! За нас отомстят!
Кто-то рванул на себе одежду:
— Рвите, чтоб не досталась фашистам!
— Держитесь, товарищи! — перекрыл голоса властный окрик Тихона Миновича Остапенко. И слова его прозвучали, как звучит перед боем команда. Все сосредоточенно замерли. Лавшук затолкал под пояс лохмотья нательной рубахи и продвинулся ближе к брезентовому проему, у которого теснились автоматчики.
Полицейский Александр Крусев сердито лязгнул затвором винтовки и подошел к Тихону Миновичу, дохнув удушливым самогонным перегаром:
— Ну-ну, командир! Хватит, накомандовался, баста! Все скоро по пуле слопаете.
Остапенко нервно повел плечами, оттесняя полицейского, но вдруг, словно вспомнив что-то, обернулся к нему:
— А ведь тебя, Крусев, наши судить будут. Только уже не за растрату государственных средств, как до войны... Получишь и ты свою пулю. Да и дружка твоего кровавого — Сергея Серого она не минет. Немного вам уже осталось.
Крусев оцепенело остановился, а Тихон Минович, не оглядываясь, шагнул с высокого крыльца в кузов машины.
— Надя, где ты тут?
— Я здесь, Тихон Минович, — она, поддерживая Миру, протиснулась к Остапенко.
— Значит, так, Николаевна... Выедем за поселок — и начнем. Шепни еще раз людям. Терять нам нечего...
Легкий ветерок ворошил ветви отцветающей липы, взвивал за поворотом дороги пыль. А высоко в небе парили, просветленные утренним солнцем, облака. Округлые, как бы сотканные из прозрачной голубизны, они ослепляли отвыкшие от света глаза. Надя щурилась, подставляя пылающее лицо дуновению ветра, в котором были и аромат луговой травы, и тревожный запах гари.
— Мама! — светлолицый паренек в расстегнутой длинной рубашке пробился сквозь толпу немцев и полицейских. — Мамочка, куда они тебя?!
Он стоял, растирая кулаками бегущие по щекам слезы. А к брезентовому проему рванулась в горьком предчувствии Лариса Миланович:
— Прощай, Игоречек! Не стой здесь, уходи-и!
Но Орличек уже цепко держал паренька за плечо:
— Зачем “прощай”? Мы не станем разлучать вас. Посадите и его — пусть тоже едет.
Полицейские словно только и ждали этого приказа, — подхватили, потащили к машине.
— Не трогайте сыночка моего! Изверги! Палачи! — задыхаясь от гнева, яростно застонала Лариса Миланович.
Но полицейские бросили паренька в кузов. И тотчас гулко зарокотали моторы. Машины торопливо выехали на мостовую.
— Сыночки мои! Мстите фашистам! — крикнула Люба Курганская. — Мы погибаем из-за Брони!
И вот уже в крохотные брезентовые щели стали просматриваться поле, серые от пыли кустарники. Николай Алисейко торопливо развязывал тесемки брезентовой форточки. Надя заслонила его от автоматчиков и тихо запела: “Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов...” И сразу узнала звонкий голос Ларисы Миланович. Хрипло подхватил песню Остапенко. И она поднялась над дорогой, над притихшим полем.
Лавшук неожиданным ударом опрокинул автоматчика. Тихон Минович отбросил другого, рванул к себе автомат, но гитлеровец, не отпуская оружия, выпрыгнул из кузова. За ним метнулись Лавшук, Лариса Миланович, Мария Ворожун... Надя судорожно свела пальцы на шее сидевшего перед ней автоматчика...
— Надюша, прыгай! — услышала она голос Марии Ворожун. Огненным пунктиром вспыхнула перед глазами автоматная очередь. Надо было прыгать. Но она снова бросилась туда, где безвольно сидела Мира.
— Вставай, Мирочка! Прыгай! Вот сюда, — она развела тесемки брезентовой форточки, в которую уже пролез Николай Алисейко. Потом приподняла племянницу и... упала под оглушающим ударом приклада.
...В урочище Рубаники их подвезли к свежевырытой яме. Надя очнулась от непрерывного треска автоматов. Она увидела, как эсэсовцы вытащили из кузова машины и сбросили в яму безжизненные тела Остапенко и Лавшука, слышала доносящиеся откуда-то из-под самой земли стоны. Вздрогнула от пронзительного крика Миры, которая все еще дер­жалась за нее. Только теперь Надя заметила в глазах племянницы удивление и страх. Она обняла ее, не отпуская от себя, но чьи-то волосатые руки уже ошалело тащили их из кузова. Рядом оглушительно раздался выстрел, и Мира как-то сразу обмякла, опустив руки. Небо неестественно снизилось, опрокинулось, и Надя упала, задыхаясь от терпкого запаха разопрелой земли...

В  этот же день до поздней ночи в траурной тишине Василевичей раздавались пьяные выкрики гитлеровцев, которые в помещении гебитскомиссариата отмечали свою победу над патриотами. Август Насс благодарил подчиненных, а также эсэсовцев из Речицы, принимавших участие в операции. Он обещал, что вскоре их мундиры украсятся новыми наградами фюрера.
Но ни крепкий шнапс, ни щедрые обещания наград и повышений по службе не могли заглушить даже у видавших виды мастеров кровавых дел тревожные мысли о том, что нельзя победить советских людей. Их можно жечь, убивать, вешать, но победить нельзя. Как осталась непобежденной и эта белорусская девушка — коммунистка и партизанский комиссар Надежда Николаевна Денисович.