Детство в концлагере

— Впервые я увидела немецкие машины, когда мне было три года. Я жила в деревне Давыдовка, которая раньше еще не была в черте города Гомеля.
В первые дни были расстреляны все коммунисты. В сорок третьем году, когда Красная армия одержала ряд побед, зверства фашистов стали просто невыносимыми. Помню, как мы ехали на возу, прозвучал выстрел, лошадь упала замертво. Фашисты взяли в плен три семьи. И в день освобождения Гомеля составы с пленными уже находились под Брестом. В тесных вагонах мы прибыли в санитарные лагеря, потому что в дороге все заболели корью. Немцы очень боялись этой заразы.
В лагере с нас сняли одежду и отправили на санобработку. Мы голые сидели в холодных камерах на бетонном полу, покрытом какой-то серой смазкой. Женщины согревали нас телами. И вдруг пол начал наклоняться. Те, кто был ближе к стене, сползали вниз. А там была лента, конвейер, на который падали люди. Пол был очень скользкий. Все страшно кричали. Мы тоже должны были упасть туда, но пол снова стал подниматься. Потом немцы сказали, что просто перепутали бараки. Соседний распределили на уничтожение.
Ночью нас построили на плацу и в свете прожекторов стали выбирать: кого — на работы, кого — сдавать кровь, кого — убивать. После распределения выдали одежду и снова загнали в бараки.
Мою маму отправили в город Меппен работать на швейной фабрике. Детей осталось мало. Многие заболели воспалением легких. Трупы складывали в мешки и увозили на грузовиках. А когда умирала сестренка, она сказала маме: “Не плачь, Аня будет тебе из Гомеля булки возить”.
Несмотря на голод, похлебку я есть не могла. Ее варили из фасоли и брюквы. В слегка нагретой воде могли плавать черви. Я сильно похудела, и меня распределили на уничтожение. Но мама успела спрятать меня в какие-то тряпки и запихнуть под лавку перед тем, как немец начал считать обреченных. Таким образом я попала на фабрику вместе с мамой.
Там шили обмундирование для солдат и мешочки для пороха из парашютного шелка. Конечно, многие узницы были из колхозов и не умели обращаться с конвейером. На этот случай предприимчивые немцы выделили особую надзирательницу СС, которая ходила по рядам и била плеткой наотмашь тех, кто плохо трудился. За некачественную работу лишали еды. Мама рассказывала, что некоторые умирали от голода прямо у станка.
В соседнем лагере содержали дезертиров (немцев, румын, итальянцев). У них были условия получше. Из-за колючей проволоки под напряжением (на нее нередко бросались те, кто больше не мог терпеть условия жизни в нашем лагере) звучала музыка и буквально “летела” еда. Дезертиры видели, как мы мучаемся, и старались помочь. Если долетала недоеденная сгущенка, за нее боролись дети. И было большим везением успеть лизнуть ее, почувствовать сладость во рту.
На территории лагеря работал бордель для охраны, за которым находилась помойка. Там тоже можно было найти объедки.
Однажды немка на раздаче выдала мало хлеба для меня. Мама попросила, чтобы дали побольше, “все-таки ребенок”, а та взяла черпак и ударила маму по голове: “Вы тут никто!”
И я начала опухать от голода. Руки и ноги уже не двигались. Лежала как прикованная. Слышала, что происходило за стеной в соседнем отсеке барака, где фашисты держали сорок польских девушек, которые днем спали, а ночью обслуживали весь персонал концлагеря. Многие беременели. Но их потом уничтожали.
От смерти меня спас дедушка. Он работал у помещика Бауэра недалеко от нашего лагеря, и у него была возможность прийти. Хозяин проявил гуманность и позволил положить меня в госпиталь для немецких солдат.
Помню, как увидела себя в зеркале после того, как из-под кожи откачали воду. Пульсировали виски, и была видна каждая жилка. Шея была такой слабой, что не могла держать голову. Я не могла даже стоять. Кормили только легкой пищей.
Долго лежала в госпитале, общалась с нем­цами (впрочем и в лагере нечасто говорила по-русски, потому что это было запрещено) и напрочь забыла свой язык.
А однажды мама сбежала из лагеря, чтобы меня проведать. Хорошо помню нашу встречу. Она рассказывает, как наплакалась без меня, а я говорю, что не хочу ее видеть. Ведь всё, что я помнила о маме, — это концлагерь, насилие, голод. Тем более она пришла в лагерной одежде, один вид которой наводил на меня ужас.
Я прогнала ее, хотя в больнице не была окружена заботой. До взятия Берлина оставалось четыре месяца. Открыли Второй фронт, и американцы бомбили немецкие города. Персоналу госпиталя было не до меня.
Но я уже могла самостоятельно ходить, поэтому меня не беспокоило их безразличие. Бегала к немецким детям. У них всегда было что поесть, они меня угощали. Часто приходилось спускаться в бомбоубежище.
Нас водили в местную церковь каждую субботу. Помню, как пели псалмы, помню мальчиков в красивых одеяниях с кружевными рукавами. Не скажу, что умела читать, но книжки с церковными песнями как все держала перед собой.
Мы попали в английскую зону оккупации. Войска союзников освободили город Меппен. И первый английский солдат, которого я увидела, был чернокожим. Он подарил мне шоколадку. А я никогда не видела ни чернокожих, ни шоколадок. Очень хорошо запомнила это.
В американской зоне оккупации начался “рай”. Нас красиво одели. Очень хорошо кормили. Я ходила в ярком разноцветном платьице и туфельках. Затем нас перевели в советскую зону оккупации. Не насильно переводили. Многие уезжали в США, Австралию, Англию, но мой дедушка сказал, что на Родине наше место.
Нас везли в открытых машинах через Германию и Польшу. Не кормили совсем. В Варшаве люди бросали нам еду из окон. Вдоль дороги росли фруктовые деревья, можно было немного утолить голод.
В Беларусь мы въехали в тех же “телятниках”, в каких отсюда вывозили. Только тогда мы были узниками, а теперь — “врагами народа”.
Давыдовка была практически разрушена. От нашего дома остались только четыре стены.
Это был октябрь 1945 года. Я не могла пойти в школу. К тому же совсем не знала русский язык. Было тяжело. Папу как предателя сослали на Урал валить лес. А в сорок шестом году он был уже на вольном поселении. Мама, когда получила от него первое письмо, собрала меня, и мы поехали на Урал. Там я и пошла в первый класс.
На Урале мы жили в бараках. Весной в школу плавали на плотах из-за разлива рек. Однажды я упала в ледяную воду, после чего заболела крупозным воспалением легких. Сказались последствия лагерной жизни. Я была на грани смерти, и папе разрешили вернуться в родную Давыдовку.
В 1953 году я окончила семь классов, и еще школьницей вступила в комсомол. Потом училась в гомельской одиннадцатой школе. С отличием окончила музыкально-педагогическое училище в Гродно, и меня направили в Москву в 1959 году. Получила две медали за достижения в музыкальной деятельности. Позже сменила множество интересных профессий, побывала везде, где только мог побывать советский человек, и в общем-то у меня незаурядная, насыщенная и интересная жизнь. И даже сейчас, мне уже семьдесят два, а я ответственный секретарь Белорусской организации бывших несовершеннолетних узников фашизма.
Из-за того, что я была дочерью “врага народа”, было немало проблем… Я ругалась с отцом. Однажды даже сказала ему, что было бы лучше, если б он погиб в окопе.
Нас реабилитировали в 1991 году, когда наша страна стала свободной. К сожалению, отец так и не узнал о том, что он больше не предатель. А я уже не могла взять свои слова обратно.