Дорогой смерти к “Звезде Вьетнама”

Досье ГП Евгений Федорович Зуев — подполковник ПВО. Белорус. Родом из Полоцкого района. По окончании Минского ВИРТУ (высшего инженерного радиотехнического училища) был распределен на один из авиационных заводов России, где выпускались ракеты. В 33-летнем возрасте был направлен во Вьетнам в составе группы главного конструктора комплексов ПВО для доработки ракетных комплексов с целью повышения их тактико-технических данных. Находился там с октября 1971 по май 1972 года. Сейчас работает начальником штаба гражданской обороны на Гомельском радиозаводе. Среди наград — медаль “Участнику локальных конфликтов”, “Ветеран вооруженных сил СССР”, российские награды.

“Тяо домти! Той линсо”... Гомельчанин Евгений Зуев прекрасно знает перевод этой фразы с вьетнамского. Более того, он удостоен редкой для наших краев награды.

Во времена Советского Союза не очень-то афишировалось участие нашей стороны в локальных войнах и вооруженных конфликтах в Алжире, Египте, Вьетнаме, Сирии, Анголе, Эфиопии... Для советского человека, у которого практически не было возможности бывать в дальнем зарубежье, эти жаркие страны ассоциировались исключительно с понятием “экзотика”. Впрочем, нашим парням, служившим в тех краях, пришлось жарко во всех смыслах. И уж точно не до экзотики им было.

Евгений Федорович Зуев не понаслышке знает, что такое напалмовая атака. И расхожее нынче словосочетание “отжигать напалмом” имеет для него совсем другой смысл — уж точно не восхищение, потому что был он тогда на волосок от смерти...
— На тот момент война близилась к своему завершающему этапу, дело шло к объединению Северного и Южного Вьетнама. А там, на северной границе, есть город Дананг, где дислоцировался гарнизон американского морского десанта. Это гарнизон был непотопляем во всех смыслах. Силой сразить его было нереально, и мы решили применить наши ПВОшные ракеты. По команде нажималась кнопка, и ракета взрывалась в полете. Уже с момента ее старта был эффект атомного взрыва: как даст, аж земля гудит вся! Потрясение страшнейшее, морально убивает на нет, — рассказывает Евгений Федорович. — И вот приготовились мы подтянуть туда наши зенитно-ракетные комплексы. Американцы держали под прицелом все подступы к Данангу днем и ночью. Применяли обработку территории напалмом, с воздуха бомбили. Все знают дорогу, пересекающую Вьетнам с севера на юг, как “дорогу смерти”: на нее попадешь — негде укрыться, налетают со всех сторон и как мышей разделывают. Наши ракетные комплексы были повреждены, а это чревато срывом спецоперации. Группу специалистов, в составе которой был и я, направили туда на восстановление этих комплексов.
Вот там мы и попали под напалм. До тех пор я даже краем уха не слышал об этой горючей смеси. Значит, как они ее применяли? Идет вдоль берега корабль с установками и двойными залпами обрабатывает территорию: дых-дых, дых-дых. И после их разрывов территория воспламеняется. Причем этот напалм не огнем горит, а словно розовое раскаленное железо катит на нас волной. А мы сидим в каучуковой роще на высоте 200 — 300 метров. У нас там сделан накат такой, вырыты землянки, каждая из которых номерная, расположенная по строгой схеме. 
И вот мы видим, как линия напалма уже подходит к нам, и тут началась паника. У одного нашего парня пена пошла изо рта, он в истерику впал. А у меня реакция с точностью до наоборот: заклинило челюсть. У меня что-то спрашивают, а я не могу ответить, рот не могу раскрыть. Ни один из нас не знал тогда еще воздействия напалма, мы были к этому совершенно не готовы.
Мы все быстро по землянкам своим укрылись. Смотрим, пламя, подходившее к каучуковой роще, вдруг утихло. А уже ночь наступила, темнота сплошная, и от этого еще страшнее. Вьетнамский офицер, который говорил по-русски, сказал: “Готовьтесь к тому, что нас здесь накроют...” Прошло около двух часов и вдруг за горой загорелось зарево, — значит, туда огонь перенесли.
Мы все-таки тогда ракетные комплексы восстановили — задачу, поставленную перед нами, выполнили. Важность момента была настолько значимой, что нам разрешили тогда при восстановлении этих комплексов спаивать провода встык, что техническими условиями не допускалось. Выполнили эту работу, и тут у меня агония началась: я формуляры подписал, ответственность на мне, а эти комплексы сейчас потащат по бездорожью, от деформации кабины мог лопнуть стык спайки и ракеты не запустились бы. А операция-то боевая, страшно было представить, что мне могло быть за ее срыв.
Но, к счастью, ракетные установки на место доставили, вьетнамцы-операторы их приняли, и спецоперация пошла по намеченному плану. По роду моей командировки такого даже близко не планировалось, это судьба забросила меня туда и в то же время судьба меня и спасла.
Мы тогда стали выезжать оттуда, нас решили по бездорожью, через хребет, переправить, чтобы по “дороге смерти” не рисковать. И вот мы стали спускаться. Я такого ужаса насмотрелся: вьетнамские селения полностью разрушены, машины военные разбиты вздребезги. Трупы лежат и между ними кто-то полуживой — дыхание на исходе...
Через неделю после этого мне вручили награду “Звезда Вьетнама”.

— Евгений Федорович, когда мы с вами беседовали, вы сказали: “Ни одной моей ракеты в СССР не было”. Что это значит?
— Завод, на котором я работал до командировки во Вьетнам, выпускал ракеты, которые шли только на экспорт. Мы поставляли их в Югославию, страны Варшавского договора, Египет, Вьетнам...
— А как вы определяли — ваша это ракета или нет?
— Это просто. Когда она была готова, в мои обязанности входило делать контроль по качеству. И на каждой проверенной ракете я ставил свой штамп под № 17. Меня сразу предупредили, если потеряю — накажут и восстановят снова тот же номер — 17-й. Заходишь в любой арсенал, где хранятся ракеты, и сразу можешь определить — твоя или нет.
— Когда вы получили указание лететь во Вьетнам, понимали, чем это чревато?
— Этому указанию предшествовала служебная командировка в Польшу, где я дорабатывал ракеты. Перед поездкой успешно прошел собеседование в генштабе и в ЦК. В то время СССР оказывал большую помощь Вьетнаму и много продукции нашего завода шло в эту страну. Но ракеты эти уже были устаревшей модификации, и мне нужно было заниматься работой по их усовершенствованию.
Конечно, я понимал, куда еду. Когда уезжал, мысленно попрощался на перроне с мамой, женой и дочкой.
— Помимо того, что дорабатывали ракеты и участвовали в локальных боевых действиях, чем еще там занимались?
— Мы оказывали еще и гуманитарную помощь вьетнамцам. Дети через боевые позиции бегали в школу, и мы раздавали им карандаши, бумагу и другие канцелярские принадлежности, которые в большом количестве доставляли из нашего посольства.
Однажды я поехал на огромный рынок и начал выступать: “Тяо домти! Той линсо”, что в переводе означает “Здравствуйте, товарищи! Я советский”. Попросил переводчика помочь и начал говорить о том, что мы приехали помогать и вьетнамцев в беде не оставим. Вокруг нас образовалось плотное кольцо. И обстановка стала напряженной. Мы еле выбрались оттуда. Тогда они настороженно относились к любым идеологическим проявлениям со стороны иностранцев...
Еще крутил наши фильмы — “Волга-Волга”, “Броненосец Потемкин”, “Дорога домой”. На просмотр собирались не только военные, но и мирное население — старики, дети. Они смотрели с удовольствием, в конце хлопали всегда.
В общем, поколесил по Вьетнаму изрядно. Но труд советских людей по сравнению с иностранцами, которые там тоже служили, оценивался очень скромно. Если, к примеру, болгары возвращались с той войны на русских “Волгах”, то все, что мог привезти оттуда гражданин Советского Союза, — это рисовый вьетнамский шлем...
— Кто-то из гомельчан участвовал еще в той войне?
— Нас дважды собирали во вьетнамском посольстве в Минске. Последний раз это было 11 сентября 2009 года. Вьетнамский посол пригласил нас на вечер по укреплению белорусско-вьетнамской дружбы. Там было около сотни белорусов. Что касается Гомеля, то помимо меня, это начальник гражданской обороны санатория “Ченки” (он участвовал в той войне в составе дивизиона в конце 60-х). Еще два человека у нас на радиозаводе работают, но они были во Вьетнаме в середине 70-х, когда война уже была закончена.
Там, в посольстве, и узнал, что “Звезда Вьетнама” должна висеть на правой стороне груди. Я ведь получил эту награду и не придал ей большого значения. И только недавно от посла узнал, что это не медаль, как я думал, а “Орден боевого подвига” III степени. Первой степени удостаивались летчики, которые шли на таран. Только один из белорусов, присутствовавших тогда в посольстве, сказал, что его тоже наградили “Звездой Вьетнама”.
К слову, посол Вьетнама, выступая перед нами, сказал: “Сегодня все в нашей стране — от ребенка до президента — склоняют голову перед Советским Союзом. Мы убеждены: если бы не СССР, нам бы никогда не выпутались из той войны”.

Из истории

Вьетнамская война началась в 1961 году и окончилась 30 апреля 1975 года. Американцы широко применяли в ней химическое оружие: диоксин и напалм. В США эта война считается чуть ли не позором нации, самым темным пятном в истории страны. В ней погибло около 60 тысяч американцев и гораздо больше (в два-три раза) ветеранов Вьетнамской войны покончили жизнь самоубийством после ее окончания. На миллионы идет счет погибших и пострадавших среди вьетнамцев, в том числе и мирного населения.

Всемирно известный снимок американского корреспондента Ника Ута, сделанный в июне 1972 года. За него фотограф был удостоен Пулитцеровской премии. От напалма пострадало много мирных жителей Вьетнама

Подполковник ПВО бережно хранит солдатский фольклор тех времен
Мы российские ребята
Прилетели во Вьетнам:
Слева поле, справа горы,
И летит к нам F 105.
F 105 — это не птичка,
Это, братцы, самолет,
Сверху он бросает бомбы
И привет в УРСах (управляемые ракеты-снаряды) шлет.
Возле нас грохочут взрывы,
С перепугу мы — в кювет.
В этот раз остались живы,
Впереди возможен энд (конец).
Если тошно тебе станет,
Начинай хлестать лемой (рисовая вьетнамская самогонка).
Долго здесь держать не станут
И пошлют тебя домой.