Коридор из детства в неизвестность

О проблемах взросления без пафоса и морализаторства

Когда увидела на рекламных тумбах афишу спектакля «Над пропастью во ржи», захотелось отложить все дела и посмотреть. Знаменитый роман Сэлинджера читала давно, но тем не менее многие эпизоды помню в деталях. Так происходит, когда что-то по­трясает до глубины души, — это как раз тот самый случай. Признаться, в театр шла не для того, чтобы снова испытать нечто подобное, — совсем наоборот. Не верила, что идею романа можно в полной мере донести с подмостков, не упустив чего-то важного и пронзительного. Скепсис мой был обусловлен предвкушением излишней патетики, режиссерского морализаторства, непопадания актера в образ 16-летнего Холдена Колфилда, от имени которого ведется повествование. Но постановка Брестского академического театра драмы, который приезжал в Гомель на гастроли, перевернула сознание — ничего прогнозируемого мною, к счастью, не сбылось. После просмотра удалось побеседовать с режиссером спектакля Тимофеем Ильевским (на снимке). Выяснилось, что мы не сходимся во мнениях: каждый по-своему интерпретирует образ главного героя. Но на то, собственно, и театр... — Одно дело ставить спектакль по пьесе, и совсем другое — по роману, тем более, такому известному. Тимофей, у вас не возникало сомнений, когда приступали к постановке? — Помимо того, что я работаю в театре, преподаю еще на актерском отделении Брестского музыкального колледжа. Спектакль «Над пропастью во ржи» вырос из курсовой работы второкурсников этого колледжа. Совершенно неожиданно мы начали брать куски из романа Сэлинджера, и ребята пытались сначала самостоятельно их инсценировать. Но, поскольку опыт в этом деле у них небольшой, пришлось подключаться мне. Сделали одну, вторую, третью сцену... Таким образом вырисовался некий костяк, структура задумки, которая позже была воплощена в реальность совместно с молодыми актерами драмтеатра, включившимися в работу. Думали над постановкой долго и за это время накопали в сюжете множество разнообразных смыслов. — После просмотра вашего спектакля многие зрители говорили, что остались под сильным впечатлением от увиденного. Но звучали также и недоумения, почему на фоне безудержного веселья происходят такие печальные, а иногда и вовсе трагичные события в жизни главного героя... — Если бы вопрос был задан в обратную сторону: «Почему на фоне драмы в жизни Холдена у него возникают веселые мысли и подобные же действия?», вот это было бы актуально. Книга совсем другая по настроению. А на сцене можно наблюдать рефлексию со­временного подростка, не особенно удрученного какими-то глубокими размышлениями. Это уже совсем другое поколение, и мы делали расчет на современного зрителя, у которого настроение совсем иное, нежели у подростков середины прошлого столетия, когда был написан роман. — Знаете, смотрела спектакль, и меня не покидала мысль, что если заменить соул, джаз, рок-н-ролл на клубную электронную музыку в стиле дабстеп, к примеру, а имена главных героев Холден и Салли — на Женя и Света, было бы полнейшее ощущение, что действие происходит здесь и сейчас. К слову, музыкальное оформление спектакля настолько шикарное, что его можно было бы обсуждать отдельно. Также органичны и декорации: картонные коробки, которые легко перемещаются, трансформируются в предметы интерьера. — Василий Бурдин — замечательный книжный график. Он много работает в нашем театре, лет 15 оформляет буклеты театрального фестиваля «Белая вежа». В качестве художника-сценографа выступает впервые, так что декорации рождались у нас в совместных муках. Мы с Василием шли от идеи одномерного, плоского восприятия окружающего мира главным героем Холденом. — А я увидела несколько иной смысл: подростку не важен антураж, ему все равно, в каком интерьере он находится — роскошном доме или подвале. Со временем, конечно, начнет обращать на это внимание, но пока он проживает очень насыщенную жизнь, наполненную личными переживаниями, на которых полностью сконцентрировано все его внимание. В этом смысле художник-оформитель, на мой взгляд, попал в десятку: декорации не отвлекают внимания от внутреннего состояния героя. Опять же не соглашусь с вами в том, что восприятие мира у Холдена — одномерное. Совсем наоборот... — Если внимательно смотреть спектакль, то заметно, что в нем единственный классический образ, который дан в развитии — Холден. Все остальные — нечто наподобие греческого хора, в котором одному и тому же актеру иногда приходится играть несколько ролей. Это даже не образы, а типажи, обозначенные двумя-тремя мазками, которым попросту предоставляется место в Холдене. Вот от этого мы, соб­ственно, и шли. — Возможно, я переношу сформировавшийся в моем представлении книжный образ на сценический, но даже в вашем спектакле Холден показался мне легкоранимым, не определившимся в жизни юношей, у которого нет никаких ориентиров. Он еще по-детски чист и наивен, но в то же время у него зарождается цинизм: Холден начинает видеть мир таким, каков он есть. Он находится на том жизненном этапе, когда необходимо пройти через коридор, соединяющий детство с взрослой жизнью. Ведь, по сути, все мы не воспринимаем подростков детьми и в то же время не видим в них взрослых. Очень сложный в психологическом плане период. К сожалению, художественной литературы на эту тему ничтожно мало и не зря книгу Сэлинджера называют «библией всех подростков». — Да, в книге все это есть, но когда делаешь спектакль, многие линии и смыслы попросту выбрасываешь: весь текст не втиснешь в двухчасовое сценическое пространство. Не знаю, как насчет библии и коридора, о котором вы говорите, но если и так, то Холден прошел этот коридор всего за три дня — с момента его исключения из школы и до возвращения домой. — А у кого-то этот путь затягивается на месяцы, а то и годы. Человек застревает в подвешенном состоянии и не может определиться, в каком направлении двигаться дальше. У меня, например, нет стопроцентной уверенности в том, что, вернувшись домой, Холден определился с жизненным выбором. — В конце концов, должен же быть какой-то свет в конце тоннеля. Мысль проста: дети, побунтовав, выплеснув негатив, осознав что-то, должны возвращаться к родителям. Ведь когда сестра Холдена попыталась повторить его путь (решила уйти из школы и бродяжничать вместе с братом), он взглянул на себя под другим углом зрения. Понял, как глуп: собственно, против чего он бунтует по большому счету? Против собственной фальши.

*  *  *

Впрочем, и здесь я не согласна с режиссером спектакля. Взрослые ведь тоже не без греха, зачастую говорят одно, а делают другое. Достаточно вспомнить эпизод в кинотеатре, где дама на протяжении всего фильма проливала слезы, сострадая героям картины, а в это время сидевший рядом с ней маленький сын скулил от того, что хотел в туалет. Мать постоянно одергивала его: «сиди смирно». «Волчица и та, наверно, добрее. Вообще, если взять десять человек из тех, кто смотрит липовую картину и ревет в три ручья, так поручиться можно, что из них девять окажутся в душе самыми прожженными сволочами», — рассуждает Холден. Или его наблюдение за уважаемым учителем, у которого резко меняется голос, как только он заговаривает с директором школы. И таких ситуаций в романе немало. Период прощания с иллюзиями сопровождается у Холдена, как и у многих современных старшеклассников, курением, выпивкой, попыткой заняться легкодоступным сексом безо всяких обязательств, неприкаянностью и полнейшим одиночеством. Все это выливается в отвращение к школе и ко всему, что его окружает: «Господи, до чего я всё это ненавижу...». Со временем придет опыт, а вместе с ним постепенно начнет образовываться защитный панцирь. И уже не будет так больно от чьих-то слов или действий, а пока... Мы еще долго говорили с Тимофеем Ильевским, спорили, в чем-то соглашались друг с другом, в чем-то — нет. Но наш разговор — это ведь и есть подтверждение тому, что спектакль состоялся: хочется думать над ним и обсуждать. Очень профессиональная работа: никакого налета местечковости, свободное существование актеров на сцене, прекрасно прописанные мизансцены, постоянное движение, вносящее эффект аритмичности по сравнению с медлительно-обстоятельными рассуждениями Холдена. Словом, потрясающая «история взросления в стиле rock-n-roll», как, собственно, и указано в программке. — Музыкальным сопровождением мы хотели подчеркнуть конфликт поколений: молодежный рок-н-ролл спорит с джазом, музыкой предыдущих поколений, — сказал Тимофей Ильевский. Вот тут уж не поспоришь. Живой звук, замечательный джазовый вокал актрисы театра Ирины Пашечко, зажигательные рок-н-ролльные композиции. К тому же, непривычно для белорусских театров видеть полностью молодежный актерский состав на сцене. При этом никакого заигрывания с публикой, все правдиво и на одном дыхании — от начала и до конца. Ярко, стильно, современно. Больше всего поразило стопроцентное попадание в сэлинджеровский образ молодого актера Анатолия Баранника. Спектакль подтолкнул снова открыть книгу «Над пропастью во ржи», перечитать и подумать. Полагаю, прочесть эту книгу и по­смотреть спектакль не мешало бы не только подросткам, но и взрослым, чтобы взглянуть на себя со стороны, приблизиться к внутреннему миру собственных детей. Может, это позволит сориентировать их в огромном сложном мире.

Цитаты из романа:

Понимаешь, я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом — ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И мое дело — ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались. Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи. Знаю, это глупости, но это единственное, чего мне хочется по-настоящему. Наверно, я дурак.

*  *  *

Тут я увидел одну штуку, которая меня взбесила. Кто-то написал на стене похабщину. Я просто взбесился от злости. Только представьте себе, как Фиби и другие малыши увидят и начнут спрашивать, что это такое, а какой-нибудь грязный мальчишка им начнет объяснять — да еще по-дурацки, — что это значит, и они начнут думать о таких вещах и расстраиваться. Я готов был убить того, кто это написал. Я представил себе, что какой-нибудь мерзавец, развратник залез в школу поздно ночью за нуждой, а потом написал на стене эти слова. И вообразил, как я его ловлю на месте преступления и бью головой о каменную лестницу, пока он не издохнет, обливаясь кровью. Но я подумал, что не хватит у меня на это смелости. Я себя знаю. И от этого мне стало еще хуже на душе. По правде говоря, у меня даже не хватало смелости стереть эту гадость. Я испугался — а вдруг кто-нибудь из учителей увидит, как я стираю надпись, и подумает, что это я написал. Но потом я все-таки стер.

*  *  *

Пропасть, в которую ты летишь, — ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца. Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти.