О театре без патетики: почва для размышлений

Сегодня Нижегородский академический театр драмы имени М. Горького завершает свои гастроли в Гомеле. Шесть потрясающих по актерскому исполнению, сценографии, режиссуре и драматургии спектаклей были показаны на сцене Гомельского областного драматического театра, который в это время находился на гастролях в Нижнем Новгороде. Перед завершением гастролей в Гомеле Нижегородского академического театра драмы имени М. Горького нам удалось побеседовать с его директором. Борис Петрович Кайнов, заслуженный работник культуры Российской Федерации, имея диплом актерского отделения театрального училища, давно не выходит на сцену в качестве актера. Хотя актерское мастерство ему по душе. Говорит, смирился с предназначением, которое дано свыше, задачи в театре у него теперь другие. А художественной частью занимается народный артист России Георгий Демуров, который служит в театре уже 50 лет. — В училище живой план у меня преподавала мастер курса народная артистка Лилия Степановна Дроздова. Именно она и привела меня в наш театр в 1982 году. Тогда я впервые открыл его двери, и до сих пор они для меня широко открыты. Так что я с прошлого века служу нашему театру: 20 лет работы в качестве главного администратора и уже более 10 лет в качестве директора. С художественным руководителем у нас сложился прекрасный тандем, — улыбается Борис Петрович.  

— Вы открыли гастроли тремя спектаклями из классического репертуара: «Дядя Ваня», «Зойкина квартира», «Гранатовый браслет», которые прошли при полных аншлагах. Очевидно, гомельская публика соскучилась по глубокой драматургии. Шикарные декорации, великолепные костюмы и, главное, игра актеров на том достойнейшем уровне, когда забываешь, что ты в зрительном зале, и растворяешься в происходящем на сцене. Сегодня многие театры делают ставку на спектакли современных драматургов или легкие комедии. А у вас вдруг Чехов, Булгаков, Куприн...

— На мой взгляд, современная драматургия сейчас на уровне, который оставляет желать лучшего. В репертуаре Нижегородского театра ставка всегда делается на классику: из 24 репертуарных названий 20 спектаклей по классическим произведениям.

— И как вам удается выживать с таким репертуаром сегодня?

— Живем, как видите. Театр не должен быть развлекаловкой. У нас и так шоуменизация повсюду, куда ни глянь. А театр в первую очередь должен сохранять свое лицо. Первостепенная его задача — дать человеку почву для размышлений. У зрителя есть возможность вместе с героем пройти отрезок его пути, прожить с ним его судьбу, заглянуть внутрь себя и задуматься, разобраться в себе. На мой взгляд, предназначение театра именно в этом.

— А к комедиям как относитесь?

— Есть комедии, которые также дают почву для размышлений. Есть и совершенно пустые, но кассовые. Мы тоже в своем репертуаре держим несколько кассовых комедий, но только для того, чтобы сохранять солидный репертуар. Чтобы на вырученные с них деньги можно было выпускать Достоевского, Тургенева, Чехова, Островского, Куприна, Гоголя. Ведь театр в России создавался как психологический театр, который может быть построен только на великих произведениях: классика вечна, и с ней не поспоришь. Когда читаешь великих авторов, ощущение, будто написано сегодня, только декорации за окном другие. Театр предлагает посмотреть немножко другими глазами на то, что происходит сейчас, но с позиции столетней давности. История повторяется, все уже было когда-то, на то и вечные ценности. Для нас счастье, когда происходящее на сцене находит отклик в чьей-то душе. Если каждый начнет хотя бы частичку какую-то изменять в себе, все мы будем жить по-другому.

— У вас в основном приглашенные режиссеры. К примеру, в спектакле «Одноклассники» постановка и музыкальное оформление Карена Нерсисяна и художник-постановщик Вадим Талеров, оба они москвичи. Интересно, не было ли у них разногласий с автором пьесы Юрием Поляковым?

— Пьесу нам прислал сам Поляков. И когда мы познакомились с ней, у режиссера возникли вопросы: можем ли мы кое-что скорректировать. Автор дал добро. Потом у нас был премьерный показ «Одноклассников» в Москве на гастролях. Мы работали на площадке Николая Губенко, в театре «Содружество актеров Таганки» при полном аншлаге. Поляков тогда вышел на поклон и произнес со сцены: «Ребята, вот это самый лучший спектакль из всех виденных мною по моей пьесе». Дело в том, что у нас в «Одноклассниках» финал совершенно другой, чем у автора. Там герой, который долгие годы прикован к инвалидному креслу и который не произнес после ранения в Афгане ни одного слова, приходит в себя и произносит единственную реплику: «Я жив». У нас этого нет. Поляков был в восторге именно от такого режиссерского решения в данной концепции всего спектакля, который он увидел в нашем прочтении.

— Слышала, что столичные российские театры отказывались ставить эту пьесу...

— Это из-за откровенной сцены, которая прописана в пьесе очень натуралистично. Мы тоже не стали делать это в открытую. Кстати, автор и не настаивал на своем варианте, и у него не было претензий к нашему тонкому видению этой сцены. А в Малом театре Юрий Мефодьевич Соломин прочитал пьесу и, дойдя до этой сцены, сразу сказал: «Нет, мы ставить ее не будем». Многие режиссеры, работая над таким спектаклем, не находят концепции решения и идут чисто по тексту. Ну, есть ремарка «он ее раздел, положил в кровать». Ну и что? Давайте всё это покажем? А ведь можно и не показывать, найдя какой-то компромисс. И нашему театру это присуще: никакой пошлости со сцены, мы должны сохранять ту эстетику, которая нам от дедушек осталась. Очень сложно в наше время сохранять, но пытаемся.

— Насколько велик список режиссеров, с которыми ваш театр готов сотрудничать?

— К слову, у нас не только режиссеры приглашенные, но и практически все художники. Хотя наш штатный художник два спектакля в год, как ему и полагается по норме, оформляет. Дело в том, что пока мы не можем найти главного режиссера, который был бы нам родным по духу. Но с другой стороны, при таком подходе у актеров есть возможность постоянно развиваться. Они берут что-то от одного режиссера, что-то от второго, третьего, четвертого... В нашем списке около десяти режиссеров (в основном московских и питерских), с которыми мы готовы сотрудничать, и знаем, что результат будет удачным. Хотя предложений поступает очень много. Просто мы не рискуем: стараемся узнать, что это за режиссер. Сначала едем с художественным руководителем в Москву или Петербург посмотреть его спектакли и только потом принимаем решение, работать с ним или нет.

— Вы приветствуете актерскую импровизацию?

— Театр — это живое искусство. Если бы вы сегодня посмотрели вчерашний спектакль, то сразу отметили бы: он шел совершенно по-другому. Спектакль — это сиюминутное рождение. Импровизация у нас допускается только лишь в плане темпово. Импровизация ведь как появляется? Вдруг рождается реплика! А ее как раз таки автор написал уже и, импровизируя, актер может произнести ее с другим акцентом. Но ни в коем случае нельзя отсебятину со сцены нести. Когда критики смотрели у нас «Дядю Ваню», а этот спектакль идет 2 часа 40 минут, были удивлены, что из пьесы не выброшено ни одного слова: со сцены произнесено всё — от первой буквы до последней. А зритель воспринимает этот спектакль на одном дыхании за счет того, что существование у героев в разных темпах. То же самое и с «Зойкиной квартирой». Лауреат государственной премии России Анатолий Иванов, который ставил этот спектакль, сделал совершенно противоположное, внеся нарочитую медленность. Почему все актеры тихо говорят? Потому что все как бы боятся друг друга, и это блестяще передает атмосферу той, булгаковской, эпохи. — Наверняка в труппе вашего театра есть актеры, которые больше задействованы в работе, и актеры, находящиеся в вынужденном простое? — Вы хотите спросить: нет ли в нашем театре балласта? Когда актеру не дают ролей, он не выходит на сцену, но приходит вовремя получать зар­плату? К счастью, у нас таких нет, ибо все заняты. Возьмем, к примеру, спектакль «Доходное место», у нас в нем три исполнителя на одну роль. Так же и в «Гранатовом браслете»: на роль Желткова — три исполнителя. И в других постановках мы стараемся подстраховаться вторым составом. Сложно для технических служб, лишние затраты? Да. Но иногда это спасает: заболел актер — есть замена. К тому же люди делом заняты. Почему начинаются расколы в театрах, какие-то склоки, разборки? Потому что актер не занят, он не знает, чем ему заняться, куда свою энергию направить. И потому мы стараемся занять всю труппу.

— Мастерство некоторых ваших актеров такого уровня, что наверняка они пришлись бы ко двору и в столичных театрах. Гомельчане были в восторге от игры Сергея Блохина, Анатолия Фирстова, Маргариты Алашеевой, Георгия Демурова, Елены Турковой и других талантливых артистов. Не боитесь, что их могут переманить другие театры?

— Их уже сейчас зовут. К примеру, в ленкомовском театре просмотрели в записи нашего «Дядю Ваню», чтобы познакомиться с работой московского режиссера Валерия Саркисова, который ставил нам этот спектакль. Директор театра, Марк Борисович Варшавер, в кулуарных разговорах со мной и с художественным руководителем Георгием Демуровым, изъявил желание пригласить в свой театр Сергея Блохина. Но Блохин верен своему театру, он востребован: по 20 спектаклей в месяц играет. Труппа у нас очень сильная — 3 народных и 11 заслуженных артистов России, и люди из театра сами не уходят.

— Отличаются ли актеры старого поколения от нынешних, которые приходят в театр сейчас?

— Раньше у нас были актеры выпуска школы-студии МХАТ и «щукинские» были, то есть москвичи, получив диплом актера, приезжали к нам, оставались и служили в театре по 30 — 40 лет, отдавая ему всю жизнь. Это был высочайший уровень профессионализма. К величайшему сожалению, в перестроечные годы из театра ушли «старики»: с их уходом вековые традиции стали нарушаться. Мы вернулись снова к тем традициям и пытаемся сохранить и передавать молодым ребятам. Но молодые уже не тот сорт. Они не думают над тем, к чему обязывает звание актера. Практически вся наша труппа состоит из выпускников Нижегородского театрального училища. Бывает и такое, что даже из родного училища взять некого. Такая же беда и в столичных школах-студиях. Да, курс набирается, а дальше что с этими ребятами происходит? Ну, два-три человека в Москве в хороший театр попали, а что потом? Сериалы, которые идут ежедневно по всем телеканалам, где одни и те же лица мелькают с одним и тем же сюжетом? А актерской работы, к сожалению, нет.

— С ветеранами театра поддерживаете отношения?

— Конечно. По возможности помогаем им, к праздникам стараемся подарки раздать. Многие из них приходят на премьер­ный показ. Мы практикуем генеральную сдачу спектакля для секции ветеранов союза театральных деятелей. Я им сделал удостоверения «Ветеран театра», по которым они могут приходить в театр, когда есть желание. Актер — это первое лицо в театре. И к нему нужно относиться уважительно. Не будь актера, не нужен ни парикмахер, ни костюмер, ни директор, ни художественный руководитель. Актеры — это взрослые дети, которым постоянно требуется внимание. И мы помним даже тех, кто ушел из жизни. В галерее памяти, размещенной на сайте драмтеатра, фотографии этих замечательных актеров. Хочется, чтобы их имена как можно дольше оставались на слуху у зрителей.

— А как вы относитесь к мнению о том, что хороший актер не уходит из профессии до конца своей жизни?

— Самому старшему актеру нашей труппы — 75. Хотя в одном из спектаклей играет ветеран нашего театра Святослав Михайлович Ушаков, которому 92 года. У него в «Нахлебнике» небольшой эпизод, но выход на сцену — не только отдушина для него, но и приятный сюрприз для зрителя, который помнит этого замечательного актера.

— При таком тонком и мудром подходе к делу в вашем театре наверняка хорошая посещаемость?

— В среднем у нас 115 тысяч зрителей в год. Я с очень большим трудом повышаю стоимость билетов, ибо придерживаюсь принципа «театр должен быть общедоступным». К нам ходит в основном интеллигенция, у которой низкая заработная плата. А так как театр стационарный и человек может позволить себе в течение года два-три раза посетить его, ценовую политику стараюсь держать на тормозах: если буду повышать цены на билет, есть вероятность остаться без зрителей. Кстати, недавно мы просчитали себестоимость одного билета. С учетом всех расходов на производство спектакля она составляет 15 тысяч российских рублей. Тогда как самый дорогой билет в наших кассах на премьерный спектакль стоит всего лишь 500 рублей.

— За 30 лет, которые вы служите в театре, зритель изменился?

— Да, причем в худшую сторону. Вот вам небольшой пример. Лет пять назад в здании нашего театра проходило совещание педагогов, которые преподают литературу в школах. Оказалось, многие из них не были в театре ни разу. И это люди, которые должны приобщать детей к вечному и ценному. О чем еще можно говорить? Еще один пример. Как-то в антракте спектакля «Мой бедный Марат» я увидел, как две 12-летние девочки выходят из партера. У них слезы на глазах, и вся эмоция заключается знаете в чем? «А ведь клааасно, да?!» Девочки попали сюда по чистой случайности, и им понравилось. Приятно, что они сопереживали героям, а не сидели возле театра с бутылкой пива. Вот это дорого. В этом и есть наша задача — встряхнуть что-то в душе человека.

— Многие театры зарабатывают тем, что сдают свои площади в аренду гастролирующим артистам. Как вы относитесь к такому виду заработка?

— Зарабатывать мы должны прежде всего спектаклями. Потому и ставим по четыре премьеры в год, привлекая таким образом зрителя. Что касается аренды, то лет десять назад у нас выступала Алла Пугачева, чуть позже она снова приехала с гастролями в наш город и снова изъявила желание выступать именно в нашем театре. Ей очень понравилось само здание и зал, акустика в котором одна из лучших по сравнению с акустикой других театральных залов России. Сдачу помещения в аренду мы не практикуем. Разве что в редких случаях. Считаю, что антрепризные спектакли, с которыми приезжают на гастроли медийные лица, это откровенная халтура. А нам нужно держать марку академического театра. Буквально во всем. Кстати, архитектура здания разработана знаменитым русским зодчим немецкого происхождения Виктором Шрётером, который был главным архитектором императорских театров. На нашем здании он, что называется, тренировался, чтобы выстроить потом Мариинский театр. Так что у нас с Мариинкой театры один в один, только там объемы побольше: у них пять ярусов, у нас три, партер, бельэтаж, ложа бенуара и амфитеатр. Единственная сложность в том, что большую часть сценического пространства мы не можем механизировать, потому что условия совершенно другие заданы. Радует, что в этом маленьком миниатюрном здании мы еще умудрились разместить все цеха. У наших коллег в Гомеле это шикарное здание с большими помещениями и у них есть возможность что-то переделать по сценическому оборудованию. Мы этой возможности не имеем. Поэтому когда к нам приезжают на гастроли другие театры и спрашивают: «А у вас штанкеты механизированы?» — мы шутим: «Да, кнопку нажал, и спина мокрая». Но с другой стороны, технически спектакли проходят чище, потому что монтировщик в любом режиме может опустить штанкет. Механика она и есть механика.

— А вы-то сами часто на гастроли выезжаете?

— Разумеется. И в различных фестивалях принимаем активное участие, и с удовольствием гастролируем. Дело это хоть и затратное, но необходимое для актеров. В этом году мы выиграли грант в один миллион российских рублей, который учредило правительство Нижегородской области. Благодаря этой ощутимой поддержке мы смогли показать свои спектакли гомельскому зрителю.  

— Прочла на сайте вашего театра, что вы оказываете такую необычную услугу населению, как прокат костюмов. Пользуется ею кто-то?

— Пользуются. И частные лица, и организации. В прокате у нас только костюмы с уже не идущего репертуара. В театре богатейший запасник. Есть даже костюмы столетней давности, но их мы не выдаем, это уже раритет. Планируем продолжить верхнюю часть музея в фойе, там уже выставлены некоторые экспонаты. Театру более 200 лет. Его история — предмет нашей гордости