Волконскоит

В этом году художнику, заслуженному деятелю искусств БССР Дмитрию Ивановичу Алейнику исполнилось бы 80 лет. Во Дворце Румянцевых и Паскевичей в Гомеле состоится персональная выставка в память об этом замечательном человеке.
В детском саду объявили карантин, и маленькую Светку отец взял с собой на работу, в мастерскую. Светка любила бывать у отца. В тихой светлой комнате так приятно пахло скипидаром и красками. Пока отец работал у мольберта, дочке было позволено делать все что угодно — рисовать карандашами, смотреть альбомы живописцев, обследовать все закоулки мастерской. Но больше всего Светка любила взбираться на коленки к отцу и смотреть, как ложатся мазки на холст и прямо на глазах появляются то ствол березки, то домик, а то летящий аист. А еще папа рассказывает о происхождении той или иной краски.
Но именно сегодня отец попросил Свету не мешать ему. Надо было завершить срочный ответственный заказ. И как раз именно сегодня Светку как никогда тянуло к мольберту.
— Папочка, а что это за краска?
— Не мешай, Светлана!
— Ну папа-а-а, — не унималась она.
Отец молчал и сосредоточенно смотрел на работу.
— Эта краска называется волконскоит, — наконец произнес он.
— Какое странное название, — подумала Света. Она уже знала происхождение многих красок — белил, краплака, сажи и даже труднопроизносимого ультрамарина. Но такое диковинное название зеленой, будто окислившаяся медь, краски она еще не слышала.
— А почему она так называется?
— Потому что ее так назвал один дядя по фамилии одной известной женщины.
— А что это за женщина?
— Ее звали Мария Волконская. Она очень любила своего мужа и поехала за ним в Сибирь. И ее поступком восхищались многие хорошие люди в России. Ну пойдешь в школу и обо всем узнаешь подробно.
Светка глубоко задумалась.
— Любила так же сильно-сильно, как я тебя?
— Так же сильно! — улыбнулся отец.
На столе у отца лежали не только тубы с маслом, но и стояли пузырьки с пигментами, баночки с растворителями, лаками. На глаза Светки попался открытый стаканчик с маслом для живописи.
— Папочка, а что здесь, масло? — спросила девочка.
— Масло. А по-белорусски алей.
— Але-е-й? — удивилась Света. — Так же как и наша фамилия — Алейник? А зачем нужно масло?
— Чтобы писать картины.
Зачерпнув пальчиком из стаканчика, Света смотрела, как прозрачная жидкость пробежала по ладошке, собралась капелькой на мизинце и заискрилась на солнце.
— А если бы не было масла, что было бы?
— Не было бы красок. Картин. Художников. А может быть, и самой жизни.
Сорвавшаяся вниз капля упала на подол платьица девчушки. Отец смотрел на расползающееся масляное пятно. Но перед его взором открывалась другая картина.
Маленький светловолосый мальчик стоит на высоком берегу широко разлившейся реки. Волны перекатываются синими валами. Но это и не вода будто. А синие цветочки льна сливаются в бесконечные зыбкие волны. Кросны стоят прямо в поле. Женщина в белоснежной сорочке ткет. Яркий красный узор на рукаве. Лица не узнать. Только глаза знакомые. Мама? Челнок снует вправо и влево, укладывая льняную нить в полотно. И этот стук берд, так напоминающий клекот аистов.
Маленькие коробочки на ладошке. Из них высыпаются блестящие тугие зернышки.
Пахучее масло стекает тонкой струйкой на раскаленную сковороду. Шкварчит желтоглазая яичница. И то же масло в глиняной плашке. Земля, мелко перетертая босыми ступнями, подошвами сапог, колесами телег, зачерпнутая прямо из-под ног, сыплется в нее. Руки в рыжей пыли. Пальцы перетирают жирную жижу и кладут ее на натянутый, будто в кроснах, холст. Охра. Это — Земля.
Кисть опускается в белоснежные, как облака, белила. Точка на холсте. Возле нее — красным кадмием. Белый, красный, белый… И из точек расцветает орнаментом сорочка на полотне. Женщина нежно прижимает к груди младенца. Грудь, белоснежная, как молоко, полная молока.
Свинцовая, чернее сажи, туча заволакивает горизонт. Темнеют дубравы, языки огня вырываются над желтыми колосьями, превращая все… Кисть замирает над холстом.
Вдруг какая-то неведомая сила отрывает от земли и поднимает над лугом, домами, березами. Руки вздымаются ввысь. И не руки это, а крылья аистиные. Взмах один, другой, третий! Сильный воздушный поток ударяет в грудь и несет над землей все быстрей, и быстрей, и быстрей… Снизу проносятся озера, дома, стога, люди… А я лечу, лечу! И кажется, нет больше силы, что сможет остановить. И не повторится больше то, что хочется забыть навсегда! Потому что жизнь… Жизнь! Господи, хорошо-то как! Вот оно! То самое!
— Ничего, родная моя, отстираем пятно. Доченька, я пойду вымою кисти, а ты смотри, ничего не трогай без меня.
Думая, что отец не видит, Светка взяла кисточку, набрала капельку волконскоита и положила, подражая технике отца, на места, которые ей показались наиболее подходящими. Отошла, посмотрела издали и, оставшись довольной содеянным, словно ничего и не произошло, по-ставила кисточку на место.
“Художницей будет!” — улыбаясь из-за двери, подумал отец.
На многих выставках в разных странах побывала эта картина. И только двое знали, что на большом полотне маститого художника приютились и Светкины детские мазки.
Олег БЕЛОУСОВ