27 января — 70 лет полного освобождения советскими войсками Ленинграда от фашистской блокады

Наталья Майорова трудилась медсестрой в госпиталях осажденного Ленинграда. И мужа своего вылечила после ранений, получив его фамилию Карась. Словно в благодарность за спасенные жизни солдат и командиров судьба благоволит ей все годы после войны.

В преддверии юбилейной даты полного освобождения города на Неве, в свои девяносто один Наталья Ивановна остается обаятельной бабушкой и по-прежнему спешит поддержать своих подружек, многие из которых гораздо моложе ее. — Я сама себе удивляюсь, что только гипертонию получила в наследство от пережитого в блокадном городе, — делится она. — Со всеми домашними заботами управляюсь сама. Единственное, что периодически прошу сделать сына, — вкрутить лампочки. ...В предвоенное время ее отец служил в Белорусском военном округе. Натка родилась в Борисове, но в трехмесячном возрасте совершила с родителями первый переезд на новое место службы отца в Речицу. Потом были Новозыбков, снова Речица... Пять школ сменила дочь военного, а завершились «школьные годы чудесные» в российском Калинине. В 1940 году Наташа Майорова поступила в Ленинградский политехнический институт на энергомашиностроительный факультет, мечтала стать инженером. Но лишь один год отучилась, все планы прервала война. Девушка обращалась в военкомат с просьбой взять на фронт — только бы не находиться в институтском общежитии и не слушать вой сирен, артиллерийскую канонаду. На фронт не взяли. Раз пять направляли на строительство дзотов под Ленинград. А потом на двухмесячные курсы медсестер при военной академии. Когда кольцо блокады совсем сузилось, госпитали разместили в учебных заведениях города. Наташе довелось трудиться в двух из них, выхаживать раненых. Вот что вспоминает сегодня об этом Наталья Ивановна.

Город теней

Труднее всего было в конце 1941-го и начале 1942 года. Не стало воды и света. Мы работали с коптилочками. Делали их в форме рюмочки из мази «политань» (она применялась против вшей), внутри фитилек из бинта зажигали. Помнится, наша аптекарша была в недоумении: почему берем столько этой мази? Но ведь в темноте работать не будешь! Помнится, в преддверии нового, 1942 года нам выдали по крохотному кусочку хорошей колбасы — «Московской». Вкус ее не забывается. А в начале 1942-го подали горячую воду на 2 часа: мы вымыли раненых и сами вымылись. И это тоже был праздник. Конечно, с ситуацией в самом городе мы меньше соприкасались, потому что все время находились в госпитале. Но несколько раз мне довелось ходить на квартиру своей сестры, которая эвакуировалась, и я была в шоке от увиденного. Ленинград был городом теней. Люди передвигались словно в замедленной киноленте. Мороз жгучий. Застывшие трамваи, троллейбусы. Госпитали в основном и обеспечивали фронт. Раненые, подлечившись, денечка лишнего не задерживались. «Я уже здоров, хожу нормально. Пустите, наша часть там сражается, а я тут залежался», — вот такая лексика наших красноармейцев тех дней. Разве их можно забыть, тех ребят?

Сашка

В палате истощенных лежал Сашка. Он умирал, ему трудно было дышать. Периодически звал меня, чтобы приподняла его голову повыше. И как-то говорит: — Ты думаешь, что я лежу тут и не помогаю фронту? Я помогаю! — Как ты, Сашка, помогаешь? — спросила я. — Вот с этой койки, что рядом с моей, трое ребят пошли на фронт, благодаря мне. Хлеб дополнительный, который получал, и шоколад я им отдавал... Сашка умер у меня на руках.

Рома Джус

Красноармеец со столь звучным именем умирал в соседней палате. Но он так стремился выжить и так изводил медсестер! Мол, не те ему таблетки дают, не те уколы. Причем затребовал, чтобы внутривенные уколы делала ему я, хотя была не с этого сестринского поста. Вскоре вывел своими придирками и меня. Вышла за дверь, разревелась... Раненые ребята ему выговорили: «Ну что же ты и Наташу не щадишь!» Он все же стал на ноги, и случилось это исключительно благодаря тому, что в нем была сила жизни. Так что вскоре Рома смог самостоятельно выйти в коридор и увидеть сестринский труд, как мы постоянно бегаем по палатам, оказываем помощь. Расчувствовался: «Ой, девочки, вы же так трудитесь, а я над вами издевался. Давайте буду помогать разносить лекарства...» На фронт он уже не попал, направили его в тыл.

Знакомство с мужем

В 1944 году я работала в госпитале, который размещался в одной из школ Ленинграда. Прибыл к нам раненный в обе ноги и руку красноармеец. Гипс ему наложили, а с перевязанной руки все время спадал бинт. Зовет меня этот боец: «Сестра, перевяжи!» А другие подсказывают ему, что зовут меня Наташей. В минуты передышки, когда к нам не поступали тяжелораненые, он подсаживался к нам на пост и пел под гитару. Был он упрямый в одном: упорно не хотел, чтобы перевязки делали постиранными бинтами, только исключительно новыми. Периодически от начальника отделения госпиталя Анны Семеновны я слышала: «Наташа, твой Карась опять бинтоваться не хочет!» На что я отвечала: «Он такой же мой, как и ваш!» А в январе 1945 года наш госпиталь уехал на фронт, и мы договорились встретиться в Ленинграде после войны.  

Под Варшавой

Эвакогоспиталь наш располагался в поселке Рембертов под Варшавой. Специализировались на ранениях в руки и ноги. Так что, к счастью, не довелось выхаживать раненых в живот и грудь. Но трудностей и у нас хватало. Бывало, зовет на помощь раненый: «Нога под гипсом разрывается!» Не однажды в отсутствие врача приходилось брать решение на себя: вырезала окошечко в гипсе над раной. Сразу наступало облегчение... Как-то с девчонками решили сходить в Варшаву. И знаете зачем? Чтобы разжиться бумагой и лампочками для госпиталя. Повезло, часовые нас пропустили в опустевший город, и мы нашли что искали в разбитых магазинчиках. Долго потом смеялись сами над собой: в Варшаве были, но ничего для себя лично не припасли... * * * В послевоенной жизни Наталья Ивановна повторила судьбу своих родителей — немало поездила, ведь вышла замуж за военного. Из Ленинграда ее мужа направили в Остров на Псковщине, потом снова вернулись в Ленинград, затем служба в Калининграде, Германии и Азербайджане. — Мы как-то посчитали, так вышло, что более двух лет в одной точке не находились, — делится Наталья Ивановна.— С мужем прожили 35 лет. Он был очень обаятельный, у него греческие корни. А мои предки — смоляне.

В Германии

Как-то на мосту ко мне обратилась с вопросом немка. Я ей сказала, что плохо понимаю, ведь я русская. Тогда она с претензией ко мне: «Это вы на нас напали!» Пришлось провести исторический ликбез, объяснить, что наши войска находились на своей территории, когда они, фрицы, захватили страны Европы и на нас пошли. * * * У Натальи Ивановны есть две дорогие для нее медали как подтверждение тому, что «из одного металла льют медаль за бой, медаль за труд». Медалью «За боевые заслуги» отмечен ее труд в госпиталях, а медаль «За трудовую доблесть» получила на гомельском заводе РТО (теперь «Ратон»). В 50-летнем возрасте отучилась на курсах радиомонтажников и добилась высот в абсолютно новой для себя профессии. Ее сын Володя, в прошлом десантник, уже пенсионер, но Ивановна с нескрываемой материнской нежностью говорит о нем и показывает его детские фотографии. Сегодня ее очень радуют успехи внука Андрея, талантливого компьютерщика. Вот только удавалось бы как можно чаще общаться с ним! Но бабушка не ворчит и не сетует на вызовы нового времени и юное поколение. Слушая ее, я не переставала восхищаться: столько пережить и уметь радоваться каждому дню, подаренному судьбой, любить и нести доброту другим. Земной поклон вам, Наталья Ивановна!